И ведь он был так досадно близок к исполнению своей мечты! Почему в противники ему не достался кто-то другой, менее упрямый и готовый смириться со своим поражением. Развернув шею назад, Брайан скептически осмотрел стену, покрытую чем-то подозрительно шевелящимся, и отказался от мысли опереться об нее спиной. Хотелось прилечь, но возникали сомнения, легко ли ему будет потом поднять свое израненное тело, используя в качестве опоры связанные ноги и руки. Оптимистические предположения даже не возникали, поэтому он, скрепя зубы, продолжал сидеть и пытаться думать. Брайан, к примеру, мог бы допрыгать до двери, как бы больно это не было. А там наверняка ступени, уходящие вверх, которые прыжками не преодолеть даже со здоровым телом, не говоря уже о том, что у него половина тела кровоточила, а половина просто вопила от боли во внутренних органах. Похоже, рыжий еще смачно пинал его, бесчувственного, уже после того, как приволок сюда. Странно, что у него вообще голова соображала после близкого знакомства с наверняка длинной лестницей крепости, ведущей в подвал. Словно в опровержение оптимистического предположения, она загудела сильнее прежнего, грозя своей болью заставить забыть о необходимости выбраться до утреннего построения.
На всякий случай Брайан попробовал крикнуть, рассчитывая на возможное чудо. Чудо отозвалось в голове немелодичным перезвоном, и сразу перебороло желание дальше привлекать таким способом к себе внимание. Надеяться на господина, на которого рыжий намекал, как на покровителя, не стоило. Брайан, в отличие от своего врага, прекрасно понимал, что тот просто вовремя прервал поединок, который по условиям состязания уже закончился. Мечтать, что ради него организуют поиски, было бы верхом самонадеянности и глупости. Поэтому стоило надеяться только на себя.
Брайан поискал глазами хоть что-то, обо что можно было бы постараться перетереть веревки. Камера была абсолютно пуста. Рыжий намекал, что через какое-то время он сможет выбраться. Возможно. Только видно это была последняя жестокая шутка. Для Брайана, конечно, последняя. Не для рыжего. Заставив себя подняться со своего ложа, Брайан похромал до узкого окошка в двери камеры, находящегося на уровне подбородка, и насколько смог оглядел местность, пытаясь определить, стоит ли тратить последние силы на открытие массивной двери. Дверное кольцо находилось далеко за пределами его возможностей, учитывая связанные сзади руки, которые мотались где-то на ладонь ниже необходимого уровня высоты.
За дверью ничего не было видно. Видимо, никто не озаботился освещением подземелья. А единственный факел, заботливо оставленный рыжим, не давал достаточно света, чтобы обозреть территорию за дверью. Оставил пламя, видимо, добрый парень для того, чтобы Брайан смотрел по сторонам и радовался жизни.
Решив, что дверь пока не заслуживает его внимания, Брайан вернулся в камеру и попытался более внимательно осмотреть окружающую обстановку. Но так и не смог обнаружить, чем бы можно было бы ослабить или разрезать веревки. Видимо, все-таки рыжий пошутил. Ну, если только он не имел в виду, что удастся перетереть толстую бечевку об единственный слегка выступающий угол стены, за которым начиналась дверь.
Парень громко застонал от охватившего его отчаяния.
- Забери банши этого рыжего...что же мне делать?
Был бы он великим волшебником, проклятие, может и имело бы силу, а так только позабавило мрачные стены его нового жилья. Не зная, что делать дальше, Брайан, пошатываясь от слабости, все-таки свалился на жесткую ледяную лежанку. Проклятые слезы бессилия жгли глаза, но он зачем-то продолжал их сдерживать, помня, что матушка не любила такого признака слабости со стороны своего маленького мужчины.
- Ты сильный и умный, ты все преодолеешь в этой жизни, - всегда говорила она, когда он поначалу, пытаясь за день овладеть мастерством кузнеца, приходил к ней с обожжённой рукой или отбитым пальцем. Мать, скрывая в глазах сочувствие, отворачивалась от него, чего никогда не позволяла себе, пока он был босым мальчишкой, и отсылала обратно к отцу - учиться.
Брайан обижался, даже пытался понять, куда делать материнская нежность и любовь, но привыкал к ее новому образу строгой хранительницы домашнего очага. Расцветала она, только когда они собирались все вместе после работы за ужином. Доставала теплый хлеб, наливала молока, нарезала мясо и улыбалась, слушая отцовские рассказы о заказчиках. Только много позже Брайан понял, что она воспитывала в нем силу духа и самостоятельность, мечтая увидеть в сыне сильную личность, не держащуюся за материнскую юбку. Но понимание пришло слишком поздно, когда ей оставалось совсем недолго жить на этой земле... А до этого юноша жил, лелея в душе обиду на несправедливое отношение к единственному сыну.
- Зато теперь, мама, я все стерплю и преодолею, тебе не будет стыдно за сына.
