Все утро Аркадий провел у радиоточки. Прием был ужасный. Дороги к Алис размыло, и нас отрезало дней на десять, не меньше. На почтовом самолете оставалось два свободных места, но нужно было выяснить, согласится ли пилот сделать сюда крюк.
Около полудня пришло сообщение, что самолет попытается приземлиться.
– Полетишь? – спросил меня Аркадий.
– Нет, – ответил я. – Останусь здесь.
– Ладно, – сказал он. – Последи, чтобы детвора «лендкрузер» не ломала. – Он припарковал машину под деревьями, возле нашего трейлера, и вручил мне ключ.
В медпункт к Эстрелье пришла женщина, которую мучил нарыв. Ее нужно было срочно доставить в больницу в Алис, и в самолете ей отвели то место, на котором мог бы лететь я.
Из-за Либлера, похоже, надвигалась еще одна грозовая туча, и вдруг толпа закричала, указывая на черное пятнышко, летевшее к нам с юга. «Сессна» скорее приводнилась, чем приземлилась на взлетную полосу, обрызгав себе фюзеляж грязью, и на малой скорости подкатила к магазину.
– Давайте скорее, черт возьми! – прокричал пилот из кабины.
Аркадий сжал мне руку.
– До встречи, дружище, – сказал он. – Увидимся дней через десять – если все удачно пройдет.
– До встречи, – ответил я.
– Пока, Маленькое Чудовище, – попрощался он с Рольфом и повел стонущую женщину к самолету.
Они поднялись в небо, успев вылететь из долины, пока сюда не пришла гроза.
– Ну что, – сказал Рольф, – рад застрять здесь в моем обществе?
– Ничего, выживу.
Пообедали мы пивом и сэндвичами с салями. От пива меня потянуло в сон, и я проспал до четырех часов. Проснувшись, начал обустраивать в трейлере рабочий кабинет.
Письменный стол соорудил из фанерной доски, положив ее поверх второй койки. Нашелся даже стул на колесиках. Я поставил карандаши в стакан, рядом положил свой швейцарский армейский нож. Вытащил чистые блокноты и с той маниакальной аккуратностью, которая обычно сопутствует началу долгожданного дела, разложил в три аккуратные стопки свои парижские записные книжки.
Во Франции эти записные книжки называются
За двадцать с лишним лет странствий я потерял только две записные книжки. Одна пропала в афганском автобусе. Вторую украла бразильская тайная полиция, которая в порыве ясновидения усмотрела в некоторых моих строках – о ранах барочного Христа – зашифрованное сообщение о пытках, которым подвергают в Бразилии политических узников.
За несколько месяцев до моей поездки в Австралию хозяйка
– Я бы заказал сразу сотню штук, – сказал я мадам. – Сотни мне хватит до конца жизни.
Она обещала позвонить в Тур после обеда.
В тот день меня ожидали сплошные разочарования. Метрдотель в «Брассери Липп» больше не узнавал меня: «Non, Monsieur, il n’y a pas de place»[54]. В пять часов, как мы уговорились, я снова зашел к мадам. Фабрикант давно умер. Его наследники продали фабрику. Мадам сняла очки и с почти траурным видом изрекла: «Le vrai moleskine n’est plus»[55].
У меня было предчувствие, что «дорожный» этап моей жизни подходит к концу. И я решил, что, прежде чем меня одолеет недуг оседлости, нужно заново пролистать свои старые записные книжки. Набросать на бумаге краткое изложение тех мыслей, цитат и встреч, которые развлекали и навязчиво преследовали меня на протяжении долгого времени. Я надеялся, что они прольют свет на то, что оставалось для меня вопросом из вопросов: на природу человеческой неугомонности.
Паскаль в одной из своих наиболее мрачных
Отчего, спрашивал он, человеку, обеспеченному всем необходимым для безбедной жизни, неймется пускаться в какие-то долгие заморские странствия? Отчего он рвется в чужие города, на поиски перца или на войну – сокрушать черепа?
Далее, поразмыслив о причинах наших бед, Паскаль вознамерился докопаться до самой сути и нашел прекрасное объяснение: виной всему – врожденное сознание нашей смертности. И несчастье это столь велико, что стоит нам всерьез о нем задуматься, как мы делаемся безутешными.
Единственное, что может облегчить наше отчаяние, – это развлечение
