– Раньше я выше всего ставил сочувствие, – поделился он. – Но с недавних пор предпочитаю сострадание.
– Приятно слышать.
– Позвольте задать вам еще один вопрос, сэр. Какого рода деятельностью вы занимаетесь в настоящее время?
– Учусь на археолога.
– Поразительно, сэр! Я ведь и сам подвизаюсь на том же поприще.
Он работал «коллекторной крысой». Друзья спускали его с металлоискателем в главный коллектор, проходящий под отелями на Майами-Бич. Там он выискивал драгоценности, случайно упавшие в унитазы и смытые в канализационные трубы.
– Могу заверить вас, сэр, – сказал карлик, – это весьма прибыльное занятие.
В ночном экспрессе Москва – Киев читаю третью «Элегию» Донна:
Эта жизнь – больница, где каждый больной одержим желанием поменять свое место. Один хотел бы страдать у печки, а другой думает, что выздоровел бы у окна.
Я всегда считаю, что мне было бы хорошо там, где меня нет, и этот вопрос о переезде – один из тех, которые я беспрестанно обсуждаю с моей душой.
Названия такси: «машина доверия», «доверие ребенка»; «возвращение Шофера-Джентльмена»;
Вчера вечером – ужин на
Гостиница
Вчера была очередь Киша. Мадам Жаклин показалась на балконе, сверкая браслетами: Мать Всей Африки в струящихся одеждах цвета индиго. Послала воздушный поцелуй, сбросила вниз веточку бугенвиллеи и проворковала: «Иду, герр Киш».
Сегодня, когда к гостинице подъехал «мерседес» посла, она вылетела в соблазнительном костюме цвета кофе со сливками, в блондинистом парике, белых туфлях на высоких каблуках и зычно прокричала:
На террасе ресторана французы-толстяки, муж с женой, поедают
Толстуха таксе:
Внутренний жар… лихорадка странствий…
В «Происхождении человека» Дарвин отмечает, что у некоторых птиц миграционный инстинкт оказывается сильнее материнского. Мать скорее бросит птенцов в гнезде, чем откажется от дальнего перелета на юг.
На пароме, возвращающемся из Мэнли, щуплая старушка случайно услышала, как я разговариваю с собеседником.
– Вы же англичанин, верно? – спросила она с северным английским акцентом. – Могу поспорить, что вы англичанин.
– Да, верно.
– Я тоже англичанка!
На ней были очки с толстыми стеклами в стальной оправе и милая фетровая шляпка с синей ленточкой над полями.
– Вы путешествуете или у кого-то гостите в Сиднее? – спросил я.
– Нет, голубчик, что вы! – сказала она. – Я живу здесь с сорок шестого года! Приехала к сыну, чтобы поселиться вместе с ним, но случилась престранная вещь. Пока корабль плыл сюда, сын умер. Представьте себе! Я уже продала свой дом в Донкастере. И тогда я подумала – что ж, останусь здесь. Попросила своего второго сына приехать сюда, ко мне. Он приехал… а потом эмигрировал и… Знаете, что произошло?
– Нет.
– Он тоже умер. У него отказало сердце – и все.
– Какой ужас, – сказал я.
– У меня был третий сын, – продолжала старушка. – Мой любимчик, но он погиб на войне. В Дюнкерке! Такой смелый. Я получила письмо от его командира. Очень, очень смелый! Он стоял на палубе… весь в горящем масле… и бросился в море. О-о! Настоящий живой факел!
– Но ведь это ужасно!
– А сегодня такой чудесный день, – улыбнулась старушка. – Разве может быть чудеснее?
