Светило солнце, высоко по небу плыли белые облачка, с океана дул бриз. Несколько яхт двигались против ветра в сторону Голов[66], другие шли под парусами-спинакерами. Старый паром мчался перед барашками волн в сторону Оперы и Моста.
– А как хорошо в Мэнли! – сказала старушка. – Я любила там бывать с сыном… до того, как он умер! Но я не была там уже двадцать лет!
– Это же совсем близко, – удивился я.
– Я шестнадцать лет не выходила из дому. Я была
Я взглянул сквозь очки на ее мерцающие – другого слова не найти, – мерцающие голубые глаза.
– Меня отвезли в больницу, – продолжала она. – И сняли катаракты! Ну не чудо ли? Теперь я вижу!
– Да, – сказал я. – Удивительно!
– Сегодня я впервые выбралась на дальнюю прогулку, – доверительно сообщила она. – Никому ни слова не сказала. За завтраком решила: «Сегодня чудесный денек. Доеду автобусом до Круглого Причала, потом сяду на паром до Мэнли… совсем как в старые времена». На обед я ела рыбу. О, как же все чудесно!
Она с озорным видом сгорбила плечи и захихикала.
– А сколько лет вы мне дадите? – спросила она.
– Не знаю, – сказал я. – Погодите, мне нужно приглядеться. Ну, я бы дал вам лет восемьдесят.
– А вот и нет, – рассмеялась она. – Мне девяносто три… и я снова
Дарвин приводит в пример гуся Одюбона[67], который, если подрезать ему крылья, пускается в путь пешком. Затем он описывает мучения птицы, которую запирают в загоне в сезон перелета: она бьет крыльями и, грудью бросаясь на решетку клетки, раздирает себя в кровь.
Роберт Бёртон – оксфордский преподаватель, домосед и книгочей – употребил изрядное количество времени и ученого рвения на то, чтобы доказать: странствия – не проклятие, а средство исцеления от меланхолии – иначе говоря, от уныния, которым чревата оседлая жизнь:
«Сами небеса пребывают в непрерывном движении, солнце восходит и заходит, луна прибывает, звезды и планеты никогда не прекращают обращения, воздух вечно швыряем ветрами, воды приливают и отливают, несомненно, ради своего же блага и дабы внушить нам, чтобы и мы не забывали перемещаться».
Или:
«Нет ничего лучшего при этом недуге [меланхолии], нежели перемена воздуха, длительное странствие, какие совершают татары, что живут ордами и обращают себе на пользу все времена года и различные местности».
Угроза повисла над моим здоровьем. Ужас мной овладел. Я погружался в сон, который длился по нескольку дней, и когда я просыпался, то снова видел печальные сны. Я созрел для кончины; по опасной дороге меня вела моя слабость к пределам мира и Киммерии, родине мрака и вихрей.
Я должен был путешествовать, чтобы развеять чары, нависшие над моими мозгами.
Он был отличным ходоком. О! Потрясающий ходок! Он шел в пальто нараспашку, с маленькой феской на голове – несмотря на солнце.
…По ужасным дорогам, вроде тех, что, как предполагают, существуют на Луне.
«L’Homme aux semelles de vent»: «Человек с подошвами из ветра».
