Шейх С. живет в домике, из которого видна могила его деда, махди[69]. На листах бумаги, склеенных между собой скотчем – так, чтобы можно было скатывать их в свиток, – он написал поэму в пятьсот строф тем же стилем и размером, что и «Элегия» Грея[70], озаглавленную «Плач о гибели Суданской республики». Я беру у него уроки арабского. Он говорит, что видит «свет веры» у меня на лбу и надеется обратить меня в ислам.
Я отвечаю, что приму ислам, только если он вызовет джинна.
– Джиннов вызывать не так-то просто, – говорит он. – Но попробовать можно.
Протолкавшись целый день на омдурманском базаре в поисках нужных сортов мирры, ладана и духов, мы приготовились вызывать джинна. Правоверные прочли молитвы. Солнце зашло, мы сидели перед угольной жаровней в саду, под папайей, настроившись на благочестивое ожидание.
Вначале шейх бросил на угли немного мирры. Поднялась тонкая струйка дыма. Джинн не появился.
Тогда он попробовал ладан.
Джинн не появился.
Он по очереди бросал на угли все, что мы купили на базаре.
Все равно джинна не было видно.
Тогда он сказал:
– Давайте попробуем «Элизабет Арден»[71].
Бывший солдат французского Иностранного легиона, ветеран Дьенбьенфу[72], с седыми, стриженными ежиком волосами и сердитой улыбкой, возмущен тем, что правительство США не признает своей вины за резню в Май-Лэй[73].
– Нет такой вещи, как военное преступление! – говорит он. – Сама война – уже преступление.
Еще больше его возмущает формулировка суда, который приговорил лейтенанта Келли за убийство «людей-азиатов»: как будто слово «азиат» еще нуждается в уточнении!
Солдату он дал такое определение: «Это профессиональный наемник, который на протяжении тридцати лет убивает других людей. А потом подрезает у себя в саду розы».
Главное, не теряй желание гулять: каждый день я выгуливаю себя до тех пор, пока мне не становится совсем хорошо, и тем самым убегаю от всех болезней; прогулки наводят на все мои лучшие идеи, и я не знаю ни одной тягостной мысли, от которой нельзя было бы уйти пешком… Но, оставаясь на месте, чем больше сидишь неподвижно, тем хуже себя чувствуешь… Потому, если не прекращать прогулки, все будет хорошо.
– Вы бывали в Индии? – спросил меня сын адрарского эмира.
– Бывал.
– И что, это и правда деревня?
– Нет, – ответил я. – Это одна из самых огромных стран в мире.
–
Кучу бетонных домишек, построенных на песке, теперь со всех сторон окружает бидонвиль[75] кочевников, которые, подобно Иакову и его сыновьям, вынуждены были прибиться к оседлым жителям, когда «голод усилился по всей земле»[76].
До прошлогодней засухи около 80 % населения этой страны жили в шатрах.
Мавританцы обожают синий цвет. Они носят синие одежды, синие тюрбаны. Палатки их бидонвиля заплатаны кусками синего хлопка, а на лачугах, сколоченных из упаковочных ящиков, обязательно должно быть хотя бы малое пятно синей краски.
Сегодня утром я наблюдал за сморщенной старушенцией, которая рылась на мусорной куче в поисках синей тряпки. Она выудила один лоскут. Потом другой. Сравнила. Выбросила первый. Наконец нашла кусок ткани в точности того оттенка, который искала, и ушла, напевая.
На окраине городка трое маленьких мальчиков гоняли футбольный мяч. Завидев меня, они бросили мяч и подошли. Но вместо того чтобы клянчить деньги или выпрашивать адрес, самый крошечный из них повел со мной очень серьезную беседу. Какого я мнения по поводу войны в Биафре?[77] Каковы причины арабо-израильского конфликта? Что я думаю о преследовании евреев Гитлером? А о постройках фараонов в Египте? О древней империи Альморавидов?
– Кто ты такой? – поразился я.
Он чинно отдал честь.
– Салль Закария салль Мухаммед, – вывел он высоким сопрано. – Сын министра внутренних дел!
– И сколько тебе лет?
– Восемь.
Наутро за мной заехал джип, и меня доставили к министру.
–
С давних пор я хвалился тем, что владею всеми пейзажами, которые только можно представить…
