В кузов грузовика набилось человек пятьдесят, они теснились среди мешков с зерном. Когда мы одолели половину расстояния до Атара, поднялось песчаная буря. Рядом со мной сидел сенегалец, от которого исходил сильный запах. Он сказал, что ему двадцать пять лет. Он был коренаст, с чрезмерно развитыми мускулами и с зубами, порыжелыми от постоянного жевания орехов колы.
– Вы едете в Атар? – спросил он у меня.
– Вы тоже?
– Нет. Я еду во Францию.
– Зачем?
– Работать по специальности.
– Какая же у вас специальность?
–
– У вас есть паспорт?
– Нет, – улыбнулся он. – У меня есть документ.
Он развернул промокший листок бумаги, и я прочел, что Дон Эрнандо такой-то, владелец траулера такого-то, нанял на работу Амаду… фамилия не проставлена… и т. д. и т. д.
– Я доберусь до Вилья-Сиснерос, – сказал он. – Сяду на корабль до Тенерифе или до Лас-Пальмаса на Гран-Канарии. Там буду работать по специальности.
– Станете моряком?
– Нет, месье. Путешественником. Хочу повидать все народы и все страны на свете.
В кузов пикапа с холстинным навесом набилось пятнадцать пассажиров. Все мавританцы, кроме меня и еще одного человека, закутанного в мешок. Мешок зашевелился, оттуда выглянула красивая голова молодого волофа. Кожа и волосы у него были покрыты белой пылью, вроде налета на синем винограде. Вид у него был напуганный и очень расстроенный.
– Что случилось? – спросил я.
– Все кончено. Пограничники меня завернули.
– А куда вы хотели поехать?
– Во Францию.
– Зачем?
– Работать по специальности.
– Какая же у вас за специальность?
– Вы ее не знаете.
– Почему? – возразил я. – Мне известны большинство
– Нет, – покачал он головой. – Вряд ли она вам знакома.
– Ну тогда расскажите.
Наконец с полувздохом-полустоном он сказал:
– Я – эбенист. Мастерю комоды в стиле Людовика Пятнадцатого и Людовика Шестнадцатого.
Вот оно что. В Абиджане он научился инкрустации шпоном на мебельной фабрике, выпускавшей изделия во вкусе новой буржуазии – чернокожих франкофилов.
Паспорта у него не было, зато в мешке лежала книга о французской мебели XVIII века. Его героями были Крессан и Ризенер[81]. Он надеялся побывать в Лувре, Версале и в
Вместе с Берти у торговца французской мебелью. Торговец предложил ризенеровский комод Полу Гетти[83], а тот в качестве эксперта пригласил Берти.
Комод был отреставрирован так, что выглядел как новенький.
Берти взглянул на него и воскликнул:
– О-о!
– Ну? – спросил торговец после долгой паузы.
– Ну, лично
Коллекционировать вещи хорошо, но еще лучше – путешествовать.
Мое имущество уносится от меня. Словно саранча, оно поднимается в воздух и улетает прочь…
Официант принес мне меню:
– Хорошо, – сказал я. – Когда можно поесть?
– Мы едим в восемь, – ответил он.
– Ладно. Значит, в восемь.
– Нет, месье. Это
– А кто это – мы?
– Мы, – повторил он. – Работники.
Тут он понизил голос и прошептал:
– Советую вам поесть в семь, месье. Мы съедаем
Христианство здесь начали насаждать лет сто назад – стараниями, хотя и не личными, кардинала Вижери, архиепископа Карфагенского и примаса всей Африки. Сам он был знатоком бургундских вин, а облачения заказывал у Ворта[85].
В числе его представителей в Африке были три белых отца – Польмье, Бёрлин и Миноре. Вскоре после того, как они отслужили обедню в запретном городе, туареги отрубили им голову.
Когда кардиналу доложили об этом, он сидел в своем ландо на берегу моря, в Биаррице.
–
– Нет, – сказал его информатор, – это правда.
– Они действительно скончались?
– Да.
– Какая радость для нас! И для них тоже!
Кардинал прервал свою утреннюю поездку, чтобы написать три одинаковых письма матерям погибших: «Господь призвал вас, дабы произвести их на свет, и Господь призвал меня, дабы отправить их мучениками в рай. Будьте счастливы, думая об этом».
На форзаце дешевого издания «Тристрама Шенди», которое я купил у букиниста в Алис, кто-то написал от руки:
