Этот бхаги был святым странником, который бродил от оазиса к оазису со своим беззубым стариком-отцом. Вместо глаз у бхаги были две затуманенные голубые миндалины. Он был слеп от рождения, его повсюду водил отец.
Слепец знал наизусть весь Коран. Когда мы пришли, он сидел на земле, прислонившись к стене из сырцового кирпича, и с блаженной улыбкой распевал суры, а отец листал перед ним страницы книги. Слова сыпались все быстрее и быстрее, пока наконец не превратились в непрерывно льющуюся дробь, наподобие барабанного соло. Его отец все перелистывал страницы, а собравшаяся толпа раскачивалась с отрешенным видом, словно на грани транса.
Неожиданно бхаги умолк. Наступил миг абсолютной тишины. Следующий стих он начал произносить очень-очень медленно, тщательно выговаривая гортанные звуки, бросая слова одно за другим, а слушатели жадно ловили их, будто послания «извне».
Отец склонил голову на плечо сына и глубоко вздохнул.
Жизнь – это мост. Перейди ее, но не строй на ней дом.
Между Фирузабадом и Ширазом полным ходом идет переселение кашкайцев: на многие километры растянулись стада овец и коз, издалека, с холмов, напоминающих муравьев. Кругом ни травинки: лишь горы слегка зеленеют, а вдоль дороги – цветущий белый ракитник и артемисия с серыми листьями. Скотина тощая и хилая, кожа да кости. То и дело какое-нибудь животное вываливается из ряда, как спотыкается и падает солдат, потерявший сознание на параде, и тут уже соревнуются в скорости стервятники и собаки.
Слюноточивые мастифы! Красноголовые стервятники! Отчего у них красные головы – от природы или от крови? И от того, и от другого! Они и красные, и окровавленные. А когда глядишь туда, откуда они слетелись, то замечаешь, как в вышине спиралями кружат стаи других стервятников.
Мужчины у кашкайцев были худые, обветренные, с поджатыми губами; головы их покрывали цилиндрические шапочки из белого сукна. Женщины нарядились в лучшие одежды – яркие платья из ситца, купленные специально для весеннего переезда. Некоторые сидели верхом на лошадях и ослах; другие – на верблюдах, вместе с поклажей: шатрами и шестами для шатров. Они мерно колыхались и покачивались в седлах. Глаза устремлены на дорогу, расстилавшуюся впереди.
Женщина в шафранно-зеленом платье ехала на черном коне. Позади нее, в куче тряпья, сложенного в седло, ребенок играл с осиротевшим ягненком; позвякивали медные кувшины, рядом сидел привязанный петух.
Эта женщина кормила грудью младенца. Ее шею украшали ожерелья из золотых монеток и амулетов. Как и большинство женщин кочевых народов, она носила свое богатство на себе.
Какие самые ранние впечатления у младенца-кочевника? Покачивающийся сосок и золотой ливень.
Гуннов сжигает ненасытная жажда золота.
Ибо у неприятелей много было золотых серег, потому что они были Измаильтяне.
Добрый конь – что родня.
Старик склонился над своей издыхающей гнедой кобылой: в долгих переходах лошади падают первыми. Он нашел ей пучок свежей травы. Упрашивал поесть, пытался просунуть ей в зубы траву. Но было слишком поздно. Кобыла лежала на боку, высунув язык, и ее потускневшие глаза уже видели, как подходит смерть.
Старик закусил губу и пролил скупые слезы – по одной-две на каждую щеку. Потом взвалил седло на плечо и, больше не оборачиваясь, вместе со мной пошел на дорогу.
Когда мы шли вот так по дороге, нас подобрал один из ханов, ехавший на «лендровере».
Это был пожилой мужчина с прямой спиной, с моноклем, имевший некоторое представление о Европе. Он владел домом и плодовыми садами в Ширазе, но каждую весну объезжал родичей и помогал им.
Хан отвез меня в шатер, где его собратья обсуждали дальнейшие действия. Один из ханов оказался модным щеголем в стеганой желтой горнолыжной куртке. Его кожу золотил загар – явно горнолыжный. Я заподозрил, что он заявился сюда прямо из Санкт-Морица; он с самого начала недоверчиво косился в мою сторону.
Ханом, к чьему голосу все прислушивались, был жилистый горбоносый мужчина с порослью седой щетины на подбородке. Он сидел на килиме и выслушивал доводы остальных, не шевеля и бровью. Потом взял листок бумаги и шариковой ручкой начал рисовать какие-то волнистые линии.
Они обозначали порядок, в котором родственные кланы должны перемещаться по следующему отрезку территории.
Та же сцена описана в Книге Бытия (13: 9): бедуинский шейх Авраам опасается, что его пастухи вот-вот затеют ссоры с пастухами Лота: «Не вся ли земля пред тобою? отделись же от меня. Если ты налево, то я направо; а если ты направо, то я налево».
