– Пойдет, – отзываюсь я.
– А макияж для чего?
Она снимает прозрачный купол-крышку и разгрызает кубик льда, от этого я пытаюсь глубже зарыться в куртку.
– Я всегда крашусь.
– Да, но есть разница между грустным макияжем и просто макияжем.
Я еще раз вдавливаю каблук в грязь, наблюдая за одногруппниками.
– Захотелось накраситься ярче. Без причины.
– Катя, от вранья нос растет.
– Так вот почему у тебя такой большой. – Щелкаю ее по носу, и в плечо мне прилетает ледяная крошка. – Эй! – Посмеиваясь, стряхиваю несколько капель с куртки. – И как ты можешь пить холодный кофе в этот дубак?
Она закидывает новую ледышку в рот и пожимает плечами.
– Длинный сказал, что Марк умер из-за наркотиков, – говорю я.
– Кто?
– Тот парень, которого нашли в кустах под окнами. Он мне сегодня приснился.
– Мертвый парень?
– Его зовут Марк.
– Звали, – мягко напоминает она, ковыряясь трубочкой в стакане. – Что было во сне?
– Мы пили чай.
– И это повод для грустного макияжа?
– Говорили про пирсинг, у него ухо проколото. – Смотрю на следы от каблуков, ощущая противное жжение в носу и глазах. – Потом он сказал, что я ссыкло.
– Что? Жуть какая. Может, твое подсознание хочет…
– Хочет сказать, что я трусливая идиотка. Знаю.
– Кит, ты не трусливая идиотка и не ссыкло. Мы ведь пытались. Ты пыталась! Проблема в моем перформансе…
– Ой, да брось, Нура! Мы ни хрена не сделали, – я осекаюсь, – ничего то есть.
– Рассказали Альберту Алексеевичу.
– Серьезно? Пиджаку не плевать только на цветы в своей каюте. Но мы-то могли написать пост, рассказать всем о том, что произошло на самом деле, провести журналистское расследование, пойти в полицию…
Нура обхватывает мои руки влажными ладонями и аккуратно сжимает. Я пытаюсь высвободиться, но она только усиливает хватку.
– Смело.
От внезапного мужского голоса, который раздается совсем близко, я цепенею.
– И креативно, – добавляет Александр Альбертович.
Я смотрю только на его туфли, которые кажутся неестественно чистыми среди луж и грязи. Нура молчит, продолжая сдавливать пальцы с такой силой, что я вот-вот расплачусь, но страх парализовал и меня.
– Проницательно насчет каюты. Он в юности хотел быть моряком, но не поступил в морпехи.
– Извините, – выдавливает Нура, давясь льдом.
Заставляю себя прекратить таращиться на слишком чистые ботинки и, высунув нос из шарфа, говорю:
– Когда отключили свет, мы ждали вас у студии…
– Наслышан, Пиджак мне уже рассказал. – Он останавливает меня коротким жестом и садится рядом. – И теперь вы думаете, что это связано со смертью Марка?
Александр Альбертович сидит так близко, что я могу разглядеть веснушки на тонкой переносице, несколько седых волосков на висках и неглубокие морщинки во внешних уголках глаз, какие обычно собираются при улыбке.
– Катерина, вы ведь любите тру-крайм, верно?
По затянувшейся паузе ясно, что вопрос не был риторическим. Нура вонзает ногти в ладонь, оттягивая меня чуть дальше.
– Я люблю справедливость, Александр Альбертович.
Он тихо смеется, и морщинки становятся глубже. Невероятное зрелище, почти волшебное.
– Не сомневаюсь, в журналистику другие не идут. – Ухмыляется, повернувшись к нам. – Вечером я могу провести экскурсию по студии. Что думаете?
– У нас факультатив, – говорит Нура.
– Я свободна.
Мы отвечаем хором. Альбертович вновь бархатисто смеется, из-за этого я почему-то сама начинаю улыбаться.
– Двое из ларца, только разные с лица. Жду вас в восемь вечера у студии, Катерина.
Хоть мысль о вечерней встрече и не дает покоя весь оставшийся день, я все равно решаю немного опоздать. Не хочу оставаться одна на цокольном этаже, за которым, кажется, навсегда закрепилась репутация самого жуткого места Москвы.
У двери останавливаюсь всего на минутку, чтобы подтянуть колготки, которые пустили стрелку в самый ответственный момент. Приходится прятать ее под юбкой и надеяться, что никто не заметит этот конфуз. Размазываю блеск по губам и закидываю ягодную карамель в рот.
– Ладно, погнали, – выдыхаю, толкая дверь, которая не поддается.
Есть что-то неприятное в том, чтобы приходить первой и караулить у закрытой двери. Дважды. Но еще более неприятным ожидание делают низкие потолки и подрагивающий свет. Я пытаюсь прогнать дурацкие флешбэки, но уже через мгновение пулей лечу наверх, почти как в тот вечер, – перепрыгивая несколько ступенек за раз, позабыв о боли в ногах. Пролет преодолеваю за считаные секунды, прижимаюсь спиной к стене и тяжело дышу. Охранник недоверчиво поглядывает в мою сторону, поэтому на подоконник сесть не решаюсь. Сердце колотится, точно все повторилось. Я выискиваю стол с портретом Марка, хотя едва ли это как-то поможет успокоиться.
Телефон издает короткий пронзительный писк, от которого я подпрыгиваю.
– Если ты второй раз опрокинешь меня, то я опрокину тебя, – шиплю, вводя пароль на айфоне, но останавливаюсь, потому что низкий звучный голос доносится с верхних этажей.
Судорожно оглядываю отражение в большом зеркале на стене, пытаюсь выровнять дыхание и вернуть себе хотя бы толику самообладания, но все идет прахом, как только Александр Альбертович подходит ко мне.