И все же вскоре к интервью подключается Гадышева. Ее комментарии скорее сбивают, чем помогают раскачать Даню на что-то большее, чем анекдоты о первой любви. Реплики Жени льются как из рога изобилия, словно в ее бульдожьей голове уместился генератор, который очень легко включить, но совершенно нереально выключить. Нура все реже подносит микрофон ко рту и все чаще теребит подол, явно теряясь. Она смотрит на Даню полными отчаяния глазами, когда получает очередное замечание.
– Я бы хотел рассказать о своем старшем брате! Могу?
– Конечно, – выдыхает она.
– Он – задница, – аудитория начинает смеяться, – полнейшая.
– Почему вы так говорите?
– Потому что умеет! – кричит Гадышева, уже не пытаясь казаться приличной даже издалека.
Нура густо краснеет, пальцы на руках напряженно мнут черный шелковый подол.
– Потому что это правда, – Длинный умело лавирует между нападками, – хотя я часто вру.
– Когда в последний раз?
– Утром, проехал зайцем в метро.
– Александр Альбертович, давайте уже поменяем ведущую? Нудятина же, – стонет Женя.
Нура, хватаясь за возможность чуть-чуть отдохнуть от уколов Гадышевой, с надеждой смотрит на Альбертовича. Но он отрицательно качает головой, возвращая все внимание к моей перепуганной подруге. Она нервно сглатывает, забыв отодвинуть микрофон, этот звук расползается по аудитории, вызывая новую волну смеха.
Нура уже не смотрит на Длинного или на зал, только на свои сведенные ноги и одну свободную руку, которой она вцепилась в колено. Громко выдохнув, снова в микрофон, она мычит что-то неразборчивое.
– А по-русски можно?
– Да заткнись ты, Гадышева! – бросаю бумажный цветок в идиотку, сидящую позади. Альбертович укоризненно грозит пальцем, вынуждая меня успокоиться.
– А о чем-то крупном вы врете?
Видимо, этой заминки хватает, чтобы Нура начала говорить. Но стоит вновь посмотреть на нее, как у меня сводит шею. Живой манекен с пустой улыбкой, которая совсем не касается глаз. Она смотрит на Даню, словно не видя его. Длинный, давно переставший смеяться, боязливо отвечает:
– Бывает. Все врут, это не преступление.
– Кстати о преступлениях, – равнодушно продолжает она, – вы когда-нибудь нарушали закон?
– Мне кажется, что вы меня подбиваете на какое-то признание.
– Вам не кажется. – В ее блестящих глазах застыло отчаяние. – Как вы думаете, ваша последняя крупная ложь – благо?
– Ты не далеко укатилась от меня, Нура.
– Я хотя бы не вру.
– Да, ты просто не держишь слово. – Он театрально вздыхает и прижимает ладонь к груди.
Нура дергается, моргает пару раз, и крупные слезы катятся по обеим щекам. Она виновато ищет взгляд Дани, который он уже спрятал за темными очками. Стул с громким скрежетом отъезжает назад, когда Нура, пошатываясь, поднимается с места.
– Извини, – робко шепчет она и выходит из аудитории.
– Салфетку надо? – глумливо тянет Женя.
– Захлопнись! – Я встаю, чтобы не то прописать этой дуре, не то кинуться за Нурой. Но тяжелый взгляд Александра Альбертовича останавливает меня.
Он движется между рядами, возвращаясь к кафедре. Благодарит группу за работу и комментирует процесс. Оставшееся время я провожу одна, ожидая возвращения моего «бедного Марата» и завершения этого безумия. Но ни тому ни другому не суждено случиться. Альбертович просит меня задержаться, как только над головой скрипит радио.
Открываю окно, чтобы проветрить свою бедную голову, ноющую от боли. Створку припечатывает к стене от порыва ветра, фата смешивается с занавесками, превращая меня в настоящее привидение. Тяну фатин, но еще больше путаюсь в тканях, которые кружат, не замечая моего бессилия.
– Ну и пожалуйста! – со злостью ударяю руками о подоконник.
Мужская рука, которую я уже успела изучить и запомнить, не торопясь прикрывает окно. Занавески покорно опускаются, я смахиваю спутанные волосы назад и шумно вздыхаю.
– Вы очень энергичны. – Он поднимает тонкую ткань, пропуская меня. – Только расфокусированы.
– Я не буду читать вам нотацию о поведении, вы ведь и сами все понимаете. Такое поведение не подобает молодой девушке, журналистке. – Он что-то смахивает с моих волос. – У вас тут застряло.
– Это перья Гадышевой, – говорю, а сама чуть ли не трясусь от прилива нелепой радости и остатков рокочущей ярости.
Он цокает, выкидывая находку, и прислоняется к стене. В руке у него небольшой пакетик с мелкими бумажонками. Он не успевает убрать их, как я вытягиваю одну.
– Катерина, вы ведь в курсе ее ситуации, сделайте скидку.
– При всем уважении, Александр Альбертович, но это ничего не меняет. Ее отец Джек-потрошитель? Ок, поняли. Но Нура тут ни при чем.
– Вас не переубедить?
Я нервно дергаю головой, глядя на имя на скомканной бумажке.
– У вас тоже Нура? Видимо, повтор, – улыбается он. – Завтра пройдет премия, мне нужна ассистентка. Ничего сложного: улыбаться, делать фото и видео, носить папку, бутылку воды… Буду благодарен, если поддержите дресс-код.