Тру-крайм свидания полностью

– Не видел я твой браслет, сказал же.

– Поняла, – останавливаюсь на мгновение, прокручивая в уме худшие события, какие только могут приключиться с еще одним расстроенным парнем в этом университете, – можно посидеть с тобой?

Он хмыкает, качая головой. Аккуратно сажусь рядом, недалеко от круглой тумбы.

Почему ни одна статья по психологии не рассказывает, что делать, когда плачет парень?

– Тебе сидеть негде больше?

– Да, – запинаюсь, тут же пытаясь исправить ситуацию, – то есть нет. Я потеряла браслет, бирюзовый. А тут ты, вот, и я не смогла уйти.

– Потому что жалко стало?

– Страшно.

– Страшно?

– Нет, не так! – Я замолкаю, радуясь, что Даня не смотрит на мое перекошенное лицо. – Извини, пожалуйста.

– За что?

– За то, что обидела.

– Как твой страх может обидеть меня?

– Ну да. Извини.

– Ты издеваешься?

– Нет, конечно нет! – Йа Аллах! Это катастрофа. – Мне стало не по себе, когда я увидела, что ты плачешь.

– Прикольно, – фыркает он, – теперь не по себе еще и мне.

– Изви…

– Да прекрати ты постоянно извиняться! Чего ты извиняешься-то?

Он рявкает так, что слюни брызжут в разные стороны. Из-за слез и гнева голубые глаза выглядят почти прозрачными. Я инстинктивно жмусь к тумбе, боясь пошевелиться.

– Ору я, а извиняешься ты! – Он закрывает крупными ладонями уши. – Ты нормальная вообще?

Легкость, которую я узнала утром, испарилась еще до обеда. Не осталось ничего, что могло бы унять подступающую дрожь. Вместо этого я часто моргаю и подтягиваю онемевшие ноги к груди. Бьющееся сердце высоко подпрыгивает, так что дыхание застревает на полпути, и во рту появляется привкус железа.

Полный провал.

Насупившись, Даня протягивает скрученную салфетку:

– У тебя кровь.

Прижимая сверток к носу, смотрю на низкие потолки и осторожно вытягиваю одеревеневшие ноги, похлопывая по ним.

Какая дурацкая ситуация. Я сижу с зареванным Даней на полу, на этом кошмарном этаже, перепачканная кровью, без браслета и даже уйти не могу!

– Извини, – выдыхает он.

– Прекрати извиняться, – давясь слезами и тихим смехом, отвечаю я, – тем более что ты прав.

– Я облажался, – он говорит, глядя в опустевший коридор.

– Сейчас? Или вообще?

Даня отвечает не сразу. Молчит, выравнивая дыхание. Это видно по тому, как все медленнее и спокойнее поднимаются его плечи. Наблюдая за ним, я и сама успокаиваюсь.

– Помнишь, мы обсуждали семью Гладышевой? Мне кажется, что я недалеко ушел.

– Человека убил?

– Ага, чистосердечное в коридоре. Не глупи, Алиева. – Он отмахивается и делает несколько жадных глотков из бутылки. – В нашей комнате травили тараканов, и я жил пару дней у Марка до того, как… Короче, он узнал, что я юзаю, и это была катастрофа. Мы чуть не подрались. Ворона растащила.

– Он же сам употреблял, и у него в комнате траву нашли.

– Мою, Нура. – Даня молча вытягивает ноги, пытая стену взглядом. – Не знаю, почему я сразу не признался. Идиот.

– Испугался, что отчислят?

– Меня? – он грустно ухмыляется, протягивая новую салфетку. – Позвать Катю?

Я отрицательно мычу, вынимая окровавленную кашу из носа:

– Извини, что тебе приходится это видеть.

– Предлагаю сделать «извини» шифром, сигналом, что что-то идет не так.

– Договорились. – Тумба с легким скрипом теснится к стене, когда я опираюсь на нее, из последних сил поднимаясь на ноги.

– Пс, Нура, сохранишь в тайне мой треп?

– Аманат, – прижимаю чистую ладонь к груди, – значит «вверенное на хранение».

– Аманат.

Любопытно, как сильно можно раскачаться на эмоциональных качелях. Облегчение притупляет подступившую мигрень, и теперь боль становится сносной. Успокоение делает шаг мягким, почти невесомым, единственное, что приземляет, – сообщение от неизвестного пользователя в телеграме:

«Марка убили».

Охапка нераспустившихся ирисов, обернутых в измятую газету, жалась к светло-голубой рубашке. Толстые стебли подрагивали в такт быстрому шагу. Денис не бежал только потому, что боялся прийти помятым и вспотевшим. Он расстегнул куртку, запихивая поглубже букет, чтобы уберечь от пронизывающего ветра.

Была ночь, глубокая и безмолвная. Ни одно окно во дворе не бросало на сугробы желтый свет, фонари равнодушно наблюдали, как Денис в непроглядной темноте рыщет по карманам. Деревянная дверь подъезда покосилась из-за корки льда, он дернул ручку, вспоминая текст, который написал несколько часов назад.

Поднялся на последний этаж и тихо повернул ключ в замке. Бесшумно прошмыгнул в спальню, где уже спала Жанна. Он снял куртку, фуражку, поставил букет в пустую банку от помидоров и лег рядом. Кровать жалобно заскрипела.

– Ты время видел?

– На работе задержали.

– М-м… А это что?

– Цветы. Спи, утром поговорим.

На самом деле сказать он хотел совсем другое, но каждый раз пасовал. «Жанна, мы с тобой давно вместе, я тебя уважаю. Ты замечательная мать и женщина, но я не люблю тебя».

– Сегодня приходили. Спрашивали тебя.

– Кто?