Лицом утыкаюсь в ладони и смешиваю тихие слезы с суперсилой – кровью из носа. Обиженно всхлипываю, понимая, что поток из глаз уже не остановить.
– Ты чего? – Писклявое лязганье цепей раздается совсем рядом. – Что-то болит? Тебя ведь никто не тронул?
Я мотаю головой, останавливая качели, упрямо игнорируя, как ноют скулы от вымученной улыбки. Проходит не меньше минуты, прежде чем я, размазав все краски тяжелого вечера по щекам, наконец отнимаю руки от лица.
– Мне страшно, Дань. – Поджимаю губы, чувствуя, как холодит ветер узкие проталинки на щеках. – Потому что я знаю, что Марка убили, а говорю обратное. И ничего не могу поделать с этим. Потому что я перестаю узнавать Катю. Потому что я вру, заставила мать говорить о смерти сына, потеряла браслет, тебя чуть не потопила, вступила в спарринг с гопниками…
Даня остается неподвижным, почти сливаясь с опустевшим двором.
– Но хуже всего… Хуже всего, что каждый раз, закрывая глаза, я вижу Марка, выходящего из студии. И ругаю себя, что ничего, – череда бесшумных всхлипов вырывается из груди, – ничегошеньки не могу сделать, чтобы спасти его. Получи я хоть сотню анонимок.
Он молчит, начиная нерасторопно закручиваться, отчего качели мелодично поскрипывают.
– Каких анонимок?
– Ерунда. – Я отмахиваюсь, но уже нащупываю телефон в кармане, разворачиваю перед красными глазами чат с неизвестным. Даня принимает телефон и увеличивает последнее сообщение – скриншот переписки Марка, где тот говорит о каком-то компромате.
– «Я сделаю так, чтобы тебя поперли отовсюду», – цитирует Даня, пролистывая вверх стопку моих сообщений. – По-моему, не ерунда, а мясо… И давно это?
Я отрицательно качаю головой, когда Даня принимает звонок от незнакомого номера. Из динамика опять вопит мужской голос, раздавая команды о том, где его нужно дожидаться.
– Погоди, а что Марк делал в студии перед смертью? – он возвращает телефон, задумчиво пиная камушек.
– Левицкий говорит, что там он мог прятать траву.
– Там камер нет, ага. Рабочая гипотеза, если верить, что Марк торчит. А если не верить, то…
Вибрация расползается по карману. На экране высвечивается все тот же номер. Даня со скрежетом поднимается и кое-как двигается к выезду из двора.
– Слушай, а ты не думала подружиться с этим переписчиком? – он нарочно коверкает последнее слово. – Не засыпать наглухо вопросами, как на допросе, а прям расположить к себе?
– Предлагаешь узнать, какие конфеты он любит?
Даня ухмыляется, переставляя трость чуть дальше, увеличивая шаг.
– Лучше расскажи что-нибудь о себе – в контексте этой ситуации. Например, что видела Марка накануне смерти и что он был какой-нибудь нервный.
– Дань, опять врать? Я уже больше не хочу, мне не понравилось.
– Почему врать? Ты ведь и правда видела Марка. Просто щепотку трагизма добавь, – он с трудом переводит дыхание, стараясь не сбавлять скорость, которая кажется предельной для него, – как там было, «Соврать нельзя признаться»? Попробуй. Может, и ответит что-нибудь.
– Сюда больше подходит «Реальность нужна только тем, у кого убогая фантазия».
– Лев Лещенко?
– Ли Бардуго.
– Так и знал, – он шутливо отмахивается, кривясь от очередного спазма.
Холодный свет фар заливает двор. Синий седан басовито мурчит, останавливаясь напротив. Из машины тут же выскакивает мужчина в растянутой футболке и домашнем трико. Он гораздо ниже Дани, с густой шевелюрой и бородой, но с такими же светлыми глазами и обилием родинок на лице.
– Привет, идиот. – Хватает под руку Даню, и тот почти повисает на брате. – Спасибо, что покараулили! Вы в общагу? Подвезти?
– Не нужно, спасибо.
Мы спешно прощаемся, и я совсем скоро остаюсь одна в темном дворе. Возвращаюсь на скрипучие качели, сосредоточенно набирая сообщение анониму. Последняя встреча с Марком обрастает вымышленными деталями, превращаясь не то в сплетню, не то в легенду. Нажимаю на отправку, одна серая галочка превращается в две – доставлено. Отталкиваюсь посильнее, взмывая в безмолвное небо, почему-то испытывая облегчение.
– Ну что, бюджетники, показывайте, на что идут мои налоги.
Скрещиваю руки на груди, осознавая, в какую глупую ситуацию вот-вот попаду. Моя тетрадь чиста. Ее белизна режет глаза, как снег зимой. Катя поторапливает меня, не отрываясь от айфона. На ее экране сменяются яркие картинки, некоторые из них она удостаивает лайком, а на одной останавливается подольше. Яркое фото с обилием гирлянд, белыми высокими столиками и одним мужчиной в черном костюме с чем-то синим в руках. Она увеличивает фотографию.
– Нура, вы уже перевелись на коммерцию?
Нерешительно поднимаюсь, повесив голову, чтобы спрятаться от цепкого взгляда Ларисы Рудольфовны.
– Извините, у меня нет конспекта.
– Значит только планируете перевод, прелестно. Ставлю вам неявку, голубушка. И жду от вас два конспекта плюс разбор «Жития протопопа Аввакума».
По аудитории проносятся сочувствующие шепотки, сопровождаемые едким взглядом преподавательницы. Она ехидно улыбается – так, что складки у рта становятся глубже.
– Извините, у нас зачетная неделя, – Катя раздраженно отрывается от телефона.