– Екатерина, а вы хотите разделить с подругой ее участь, верно понимаю?
Катя раздувает ноздри, явно готовясь к очередному выпаду. Предостерегающе смотрю на нее до тех пор, пока Лариса Рудольфовна не ухмыляется победоносно, вновь обращаясь ко мне:
– Вот именно, зачетная неделя. И вам вот столько осталось, Нура, – она сближает указательный и большой пальцы, – до отчисления.
– Там почти пятьсот страниц, – мямлю, потупив взгляд на кольца.
– Это было пройдено еще в сентябре. Следовательно, должно быть прочитано вами.
Катя фыркает, выдавая не самый подходящий комментарий, с которым соглашается большая часть группы. Мне нестерпимо хочется сесть или стать ниже ростом, так что я сутулюсь.
– Так, товарищи, а ну-ка поднимите руку, кто прочел «Житие». – Лариса Рудольфовна деловито потирает кончик носа, шмыгая.
Аудитория остается неподвижной. Одногруппники оглядывают молчаливые ряды, ставя себя в прискорбное положение. Все становится еще хуже, когда Женя поднимает руку. Она наигранно куксится, ерзая на стуле. Лариса Рудольфовна хмыкает, приспуская очки:
– Евгения, скольких баллов вам не хватило для бюджетного места?
– Двух баллов, – густо накрашенные ресницы жеманно хлопают, – к сожалению.
– Большое упущение. – Преподавательница открывает первый конспект, укладывая морщинистую руку на бусы. – Значит, приступаем к лекции, запомнив, что вопрос про «Житие» есть в билетах зимней сессии.
Я возвращаюсь на место, испытывая гнетущую тревогу. Пальцы сами начинают крутить кольца.
Зачетная неделя начинается завтра, а я готова только к английскому и физкультуре. Едва ли этого достаточно для сохранения бюджетного места. Скулы сводит от оскала, которым я маскирую раздражение. Смотрю на ликующую Женю, дотошно конспектирующую каждое слово Ларисы Рудольфовны. Мысль, что Гладышева метит на бюджетное место, кажется простой и понятной. Эта очевидность бьет по лбу, приводя в чувство.
Катя игриво перебирает брюлики на сережках, не сводя глаз с экрана. На ее щеках алеет румянец, а губы растянуты в глупой улыбке, обнажающей зубы. Она печатает что-то колючее и одновременно кокетливое. Перечитывает несколько раз, а потом касается серого самолета и отправляет свой комментарий в сеть – прямо под публикацию Александра Альбертовича.
Встряхиваю тяжелой головой, концентрируясь на самом важном – своем бюджетном месте, которое легко перейдет в цепкие клешни Гладышевой. Раскрываю тетрадь, хватаюсь за ручку, погружаясь в монотонный голос преподавательницы.
«Хуже все равно не будет» – это как забронировать плохой вариант, чтобы не столкнуться с ужасным. Как успеть на последний автобус, забитый и душный. Но успеть, а не остаться на улице.
Я раньше думала, что если скажу эту фразу, то займу свое ужасное «место в автобусе». Поэтому в школе повторяла ее снова и снова, после каждой неудачи.
Так продолжалось до тех пор, пока старшеклассник не заметил, что перед едой я читаю молитву: складываю две ладошки и шепчу в них. Он был выше почти в два раза, носил белую накрахмаленную рубашку, которая хрустела, как дешевый картон для аппликаций, когда пытаешься его согнуть. Он дождался, пока я прочту молитву, а потом подошел, нависая сверху, и громко, чтобы слышали все, спросил, буду ли я взрываться. У меня звенело в ушах от крикливого смеха, который звучал громче всего, что я когда-либо слышала. Не моргая, я принялась пересчитывать грани у стакана, а Катя, едва перекрикивая толпу, прогнала старшеклассника.
– Зато хуже уже не будет, – сказала она, ободряюще улыбаясь, после чего на мою голову вылили тарелку с овсянкой.
Горько улыбаюсь болезненному воспоминанию, глядя на три незачета в электронной зачетке и зная наверняка, что хуже будет.
К середине зачетной недели, погубившей больше нервных клеток, чем все конфликты с Ибрагимом, я смогла: влезть в юбку, которую носила в девятом классе, обзавестись тройкой прыщей, одной мозолью на указательном пальце левой руки и огромной ссадиной на коленке. Последнее я получила на физкультуре, неудачно приземлившись.
Надежда на спокойствие появилась, когда из двенадцати предметов я сдала шесть. Оставалось закрыть всего-то две дисциплины, чтобы получить допуск к зимней сессии. Но потом я завалила русскую литературу. Список моих несдач стал пугающе большим – три. До потери бюджетного места и отчисления оставался один незачет.
Осознание близости к провалу легло на плечи ярмом. Его тяжесть почти прибивает к полу, когда Александр Альбертович, скользя между рядами, рассказывает о грядущем зачете по мастерству. Я закрываю электронную зачетку, борясь со страхом, обидой и злостью.
– Подытожим: тридцать пять вопросов по теории и ссылка на файл с практикой. Подкастерки, вам не надо. – Словно нечаянно касается девичьего запястья, возвращаясь к кафедре. – Если вопросов нет, то на сегодня все.
Катя улыбается, пряча смущенный взгляд под опущенными ресницами. А я, полыхая негодованием, складываю вещи в сумку и, не дожидаясь подруги, выбираюсь в коридор.