Сбегаю вниз по лестнице, с легким раздражением огибая нерасторопных студентов. Они лениво переваливаются с ноги на ногу, как пингвины, загромождая узкие просветы сумками и пакетами. Извиняясь, протискиваюсь в скромную лазейку, образовавшуюся между стеной и болтающей девушкой. Меня пропускают, попутно наступая на подол.
Толпа, как назло, расступается передо мной, и, качнувшись, я лечу вниз. Задыхаясь от предвосхищения нового позорного опыта, я пугливо ахаю. Мой голос звучит как в колодце – волнами разбивается о стены и замершую публику.
– Алиева, под ноги смотри! – ремень сумки натягивается, рывком возвращая меня на ноги.
Морщу нос, хватаясь за сердце, когда рядом вырастает Даня с фиолетовым синяком на половину лица. За неделю отсутствия он приобрел более здоровый вид: где была кровь, теперь темные корочки и темные синяки, прибавилась явная хромота на левую ногу, но исчезло сипение от малейшего движения. Он по-доброму смеется, видя мое любопытство.
– Извини, – суетливо отворачиваюсь, ругая себя за бестактность, – тебе лучше?
– Аноним ответил? – отмахивается он.
Я шикаю, грозно прижимая палец к губам и отрицательно качаю головой. Даня перескакивает на следующую ступеньку, чуть опережая меня и перекрывая путь. Останавливаюсь, стискивая широкую лямку сумки на плече от внезапно накатившего волнения. Мне хочется расправить плечи, но колкие замечания спускающихся вынуждают озираться по сторонам, сильнее прижиматься к прохладной стене. Хмуро всматриваюсь в синюшное лицо с высокими скулами, пытаясь угадать причину остановки. Даня смотрит прямо, потирает шею, заговорщицки понижая голос:
– Не знаешь, у Кати кто-нибудь есть?
Ямочка на его подбородке углубляется каждый раз, когда он напряженно поджимает губы. Я распахиваю глаза шире, почему-то удивленно вздергивая брови и крепче обхватывая кожаный ремешок. Чувствую, как играют мышцы на лице, отражая одну эмоцию за другой. Даня откашливается, прерывая затянувшуюся паузу.
Мгновенно разжимаю пальцы, словно коснулась раскаленного металла. Щеки заливает румянец, я растягиваю губы в пустой полуулыбке, наспех перечисляя подрагивающим голосом:
– Она любит ромашки, в букет не клади записку. Шоколад молочный с ягодной начинкой. Если поведешь ее на свидание, то лучше всего стендап и ужин. Только дождись, пока синяки пройдут, и никакой спортивки, – кричу вдогонку, потому что он, кивая, спрыгивает с последней ступеньки, смешиваясь с шумной толпой, – и дурь брось!
Прикрываю веки, сталкиваясь плечом с очередным недовольством. Вытираю влажные ладони о подол. Пытаюсь успокоить напуганное сердце и избавиться от гадкого привкуса разочарования.
– Да не отчислят тебя. – Катя хватает меня под руку, утягивая на улицу. – Я все продумала. Спокойно, Нурик.
Пламя дешевых свечей колеблется от сквозняка. Воск медленно катится вниз, оставляя вокруг свечи жирный ореол. Я отодвигаю увесистое «Житие», над которым сижу уже битый час. Утомленно смотрю на длинный язык пламени. Оно танцует, отбрасывая дрожащее свечение. Подставляю палец к скатывающейся капле, готовясь к жгучей боли. Застывающий воск оседает на покрасневшей коже маленькой бусиной.
Я, тяжело вздыхая, пытаюсь понять: как сильно и насколько долго нужно это ощущать?
Придирчиво оглядываю комнату, украшенную домашними штанами, неряшливо болтающимися на спинке стула, и картой расследования. Она до сих пор висит на стене, словно чего-то ожидая – новых записей или фотографий. Я привыкла к ней и уже перестала замечать. Лишь иногда, в такие вечера, как этот, задаюсь вопросом – почему мы до сих пор не сняли ее? Возможно, потому что карта стала чем-то вроде бабушкиного сервиза – пустым обещаним, что однажды ты обязательно этим воспользуешься.
Наклоняю свечу, и пламя взмывает вверх. Тоненькая струйка обжигает запястье, растекаясь по коже и окутывая волоски.
– Господи, что я делаю? – Скалюсь, дуя на руку и отдирая затвердевшие полоски парафина.
Телефон коротко вибрирует, и экран вспыхивает. Вздрогнув, смотрю на новое сообщение, которое не решаюсь открыть. Нажимаю на кнопку блокировки и устало вздыхаю.
Я откидываюсь на спинку, разваливаясь на стуле, и надрывно хриплю:
– Субханаллах!