Чужой голос передразнивает меня, растворяясь отзвуками подвального эха. Я подпрыгиваю на месте, вырывая из рук у Дани телефон и впиваясь безумным взглядом в экран. Кажется, что розовые пиксели на фото плывут, беспокойно раскачиваясь. Голова кружится. Жмурюсь, прижимаясь затылком к стене. Из рук падает кружка, но писк в ушах заглушает все: и взволнованный голос Дани, и мелодию гитары, и пение, и звук бьющейся посуды… Даня что-то тараторит, лихорадочно осматривая меня.
– Я знаю, чей это комп.
Зачем на алюминиевых жалюзи делают крохотные дырочки? Верчу тонкую, как иголка, ламель, изучая незамысловатый рисунок, составленный из череды тусклых просветов. Серые жалюзи почти ничего не скрывают, превращая кабинет Саши в карикатурный офис из американских сериалов с огромным окном в стене. Несмотря на эту оплошность и скромный размер комнаты, обставлена она самым прекрасным образом: панорамные окна, светлая мебель, твердый диван в тон жалюзи и большой стеклянный стеллаж со сверкающими наградами. Все в кабинете прямо-таки вопит о безупречности. Все – от полированного стола до Сашиных ботинок, которые не оставляют ни малейшего следа на молочном ковролине.
– Ты чего замерла?
– Боюсь осквернить ковер грязными берцами, – говорю я, стоя на пороге.
– Попроси тапочки гостевые, – он утыкается в ноутбук, даже не взглянув на меня.
Протягиваю руку, бросая на серый диван свой шопер. А потом разворачиваюсь и бреду по длинному фиолетовому коридору с темно-коричневыми дверьми, плакатами, афишами и логотипами радио. Сотрудники шатаются, точно призраки: бесшумные, несчастные существа, забывшие об удовольствии. Другие же расслабленно болтают, расположившись на ярко-желтой кухоньке. Из их кружек поднимается ароматный пар, окутывающий весь офис. Пряный запах касается моего носа, и я завороженно подбираюсь ближе к компании коллег, которых обычно называют «вторая семья». Глядя на них, вспоминаю цитату из фильма «Форсаж» и последнюю дружбовщину.
Каждый год пятнадцатого ноября мы с Нурой отмечаем день рождения нашей дружбы. Это скромный праздник совместных воспоминаний, когда мы надеваем парные кулончики, которые носили еще в пятом классе, достаем личные дневники, коробки с памятным барахлом и начинаем обсуждать все, что случалось. Обычно мы много хохочем, перекусывая чипсами, а потом смотрим какой-нибудь ромком о женской дружбе. Но последняя дружбовщина была похожа на сеанс семейной психотерапии, куда забыл прийти психолог. Взаимные упреки, ложные (и не очень) обвинения, сожаления… Дело дошло и до кровопролития: где-то через час ругани Нура засунула в ноздрю тампон, который стремительно начал багроветь. Ссору пришлось свернуть, но нам удалось найти некоторые компромиссы. Например, Нура пообещала больше не доставать меня разговорами о Саше, о котором прямо сейчас шушукаются его сотрудницы.
– Привет, я Катя, – говорю, дружелюбно махая рукой. – Саша сказал, что здесь можно взять гостевые тапки, не подскажете где?
Они оборачиваются, останавливая беседу, и сканируют меня с ног до макушки. Молодая девушка со смуглой кожей и густыми черными бровями кривится, обнажая зубы:
– Кто?
– Саша, – отвечаю я, – Левицкий.
– А-а, Александр Альбертович, ты хотела сказать?
Они улыбаются. Широко. Почти кукольно. Смуглявая демонстративно отворачивается, закрывая кулаком рот – очевидно, чтобы не прыснуть от смеха. Ее примеру следуют все остальные. Но в конце концов компания начинает хохотать. Этот смех напоминает пьяный ржач во время какой-нибудь скверной вечеринки в потном гараже.
Все. Клевыми девчонками, с которыми хотелось бы провести вечер в баре, они мне больше не кажутся. Хочется дать пару звонких затрещин каждой. Но я разворачиваюсь на пятках и, изо всех сил стараясь сохранить крупицы самообладания, что чудом передались мне по наследству, покидаю кухню.
– Девушки – подруги, – бубню под нос, точно молитву. – Нам нечего делить, но есть чем поделиться. Нам нечего делить, но есть чем поделиться. Все, выдыхаю.
– Тапочки на нижней полке, де-точ-ка!
Замечание, в котором последнее слово делится на язвительные слоги, прилетает прямо в спину.
– В жопу. – Я сжимаю кулак и вытягиваю средний палец, который с большим удовольствием победоносно демонстрирую. Забираю одноразовые тапки и быстро возвращаюсь в тихий коридор, где каждый занят делом, а не идиотскими сплетнями.
У фиолетовой стены ютится темно-коричневый диван. Падаю на него, атакуя сжатыми ладонями мягкую обивку. Мир явно переоценивает сдержанность: кому лучше, что выскочки остаются безнаказанными? Пара тумаков могут стать отличной прививкой от бесполезного трепа.
– Лучше бы треснула, чем так сокрушаться, – успокаиваю себя я.