Долго еще говорил Удачин. В кабинет уже несколько раз заходил помощник, напоминая Мыловарову о людях, ожидающих приема, о начинающемся совещании и других неотложных делах, но Удачин все говорил. Виктор Викторович впал в уже знакомое состояние токующего тетерева, не слышащего ничего вокруг себя. Остановить его было трудно. Мыловаров, не любивший такого рода речей, вынужден был выслушать Удачина до конца.
— Что же вы мне ответите?: — с чувством исполненного долга спросил Удачин, когда беседа наконец подошла к концу.
Мыловаров задумался: «Что ответить? Рассказать этому Удачину все как есть? Ведь и они в обкоме не находят сейчас себе места из-за этих же вопросов».
Обкомовцам самим еще предстояло разобраться во всех этих делах. Ведь они тоже увлеклись новшествами, пришедшими от ближайшего соседа. Хрущев, приехавший с Украины и вставший во главе Московской областной партийной организации, начал вести сельские дела, как в раздольных Украинских степях. По его настоянию все колхозы области стали возделывать кукурузу, сорго, сахарную свеклу и другие южные культуры. Он же выдвинул и начал осуществлять идею коренной перестройки подмосковных сел и деревень. Все это подтолкнуло руководителей соседних областей к подобным же шагам и мерам.
Однако оказалось, что в Центральном Комитете партии на этот счет было иное мнение. Возникли вполне естественные вопросы. Почему такая спешка? Возможно ли сейчас, когда еще не залечены раны, нанесенные войной, поднять такое огромное дело? Сможет ли страна в современных условиях экономически и производственно обеспечить необходимую помощь деревне в решении столь сложных проблем? И это ли главное сейчас?
Вот так складывалась ситуация с инициативой по слиянию деревень, и Мыловаров, слушая Удачина, думал, что и как ему ответить на его гневные вопросы. После продолжительного молчания он проговорил:
— Дело серьезное. Оно, как вы понимаете, требует проверки, тщательного разбора и взвешенных решений.
— Ну, проверять-то особенно нечего. Все эти факты хорошо известны и ясны, пагубность кургановской линии чувствуют на себе все колхозы, весь район.
— У вас ведь скоро пленум. Так? Ну так вот, послушаем, что скажут члены райкома…
— Это, конечно, важно, что скажут члены райкома, — сумрачно и настороженно согласился Удачин. — Но дело настолько серьезно, что им должен заинтересоваться сам обком.
— Обязательно. Как видите, уже интересуемся. Полдня беседуем с вами. Разберемся. В чем вы правы, в чем ошибаетесь.
— Ошибаюсь? Почему вы так думаете? — настороженно спросил Виктор Викторович, а про себя подумал: «Не перегнул ли я? Что-то не больно в восторге он от моего разговора. Они явно не спешат обвинять Курганова».
— Односторонняя информация, как известно, не может служить основанием для выводов, — сказал Мыловаров.
«Надо сделать вид, что сам еще не уверен, что приехал советоваться», — лихорадочно соображал Удачин и смиренно, сложив руки на коленях, спросил:
— Как посоветуете мне, товарищ Мыловаров, на пленуме райкома все эти вопросы поднимать или…
— Смотрите сами. Но раз, как вы говорите, коммунисты района возмущены, то молчать они, конечно, не будут. Верно?
— Да, да. Конечно, — поспешно согласился Удачин.
Когда Виктор Викторович возвращался в Приозерск, на душе у него было невесело, смутное сознание чего-то шаткого, неясного не проходило, оно назойливо липло, словно мокрая паутина к лицу.
…Курганов сегодня не стал вызывать машину, а пошел домой пешком. Шел долго, не спеша, тяжелой усталой походкой.
Большим трудом ему давалось Приозерье. Сколько энергии было потрачено, чтобы возродить у людей веру в себя. Сколько положено сил, сколько бессонных ночей! Правда, люди всегда видят старательного, работящего человека, всегда заметят того, кто, не жалея, отдает себя делу и долгу. Вот почему хоть и немного побыл Михаил Сергеевич в районе, а полюбился крепко. Везде он был желанным гостем, разумным собеседником и советчиком. И тем горше ему было думать, что в новом деле, к которому райком призывал людей, допущена ошибка, что райком и он, Курганов, прежде всего повели людей не туда, куда нужно. Разговор с Заградиным вконец его озадачил. Обеспокоил его и сам Павел Васильевич. Какой-то удрученный, сумрачный, усталый.
Придя домой, Курганов медленно разделся, сел за свой стол. Задумался.
— Что с тобой, Сергеич? Что-нибудь стряслось? — Елена Павловна давно уже стояла в дверях и удивленно, обеспокоенно смотрела на мужа.
Курганов встал и, подойдя к Елене Павловне, прислонился к ее плечу.
— Так, ничего особенного. Просто твой старик, кажется, серьезно ошибся. — Затем, вздохнув, спросил: — Может, чаю выпьем?
Елена Павловна не стала выспрашивать. Раз не говорит, значит, нельзя. Когда будет можно — скажет без расспросов. Правда, обычно это бывает уже после того, как о событии узнают все, когда о нем напишут в газетах или обсудят на собраниях.
