— Время — лучший лекарь в таких делах. Пусть все уляжется, утрясется, потом видно будет. А дело тебе поручили нешуточное, я даже удивляюсь, как на это Курганов согласился.
— Он здесь? — поинтересовался Корягин.
— Здесь, только ты не рвись туда. Все решено, все согласовано.
— Да я не рвусь. Но сказать пару слов хотелось бы. — У него, кажется, кто-то есть.
— Тогда не пойду.
В это время в кабинет вошел Курганов. У него, видимо, было какое-то дело ко второму секретарю, но, увидев Корягина, он сразу заговорил с ним:
— А, Корягин! Здравствуйте. Как дела? Сборы закончили?
— Почти. Остались мелочи.
Курганов взял стул, сел около стола Удачина и стал расспрашивать Корягина обо всем, что касалось его предстоящей поездки.
Познакомился ли он с бригадирами, и как у людей с одеждой, обувью, инвентарем, инструментом… Расспрашивал, а сам пытливо вглядывался в лицо Корягина, ловил его взгляд, пытался проникнуть в глубину мыслей, понять, с какими думами едет он в лес. Михаилу Сергеевичу очень хотелось, чтобы не подвел их Корягин. По долгому опыту работы с людьми он хорошо знал, что к жизненным событиям, схожим с корягинскими, люди относятся по-разному. Одни никнут, как колос на осеннем ветру, уходят в себя, живут ни шатко ни валко. Они обычно становятся очень дисциплинированными, исполнительными работниками, но безвольными, безынициативными руководителями. Большое, боевое дело им поручать не следует. Другие — переживают случившееся долго и мучительно, глубоко в сердце носят обиду, всех и каждого считают причиной своих бед. Таким поручить что-то большое тоже нельзя. И особенно власть над людьми. В своем ожесточении они обязательно впадут в крайности. И есть третья группа — те, которые переживают свою беду тоже глубоко и долго, но винят в ней прежде всего самих себя. Они не ищут на каждом шагу врагов и недругов, а в работе, в каком-нибудь хлопотливом и беспокойном деле стараются забыть, умерить боль обиды. Увлекаются делом, находят нужный тон взаимоотношений с людьми, с товарищами — и, глядишь, через какое-то время полностью возвращаются в строй. Возвращаются, обогащенные житейским опытом, закаленные. Вот именно о таких и говорят: за битых двух небитых дают…
Курганов, беседуя с Корягиным, все время прикидывал, к какой группе можно будет отнести этого человека. Очень хотелось Михаилу Сергеевичу, чтобы бывший председатель алешинского колхоза оказался лучше, чем можно было предположить. Хотелось, чтобы взялся он за ум, сбросил с себя репьи деляческих замашек и привычек, сошел с темных и извилистых путей-дорог. Ведь как ни говорите, а человек проработал много лет на колхозных делах, в свое время принес немалую пользу. Нет, неистребима была у Курганова вера в людей, в их хорошие качествам задатки.
— Ну а настроение, настроение как? Обида не гложет? На людях свои обиды вымещать не будешь?
Корягин понимал, почему беспокоятся Мякотин и Курганов, понимал причину их сомнений и постарался успокоить секретаря райкома.
— Не беспокойтесь, товарищ Курганов. Конечно, ударили вы меня крепко, наотмашь, но голова на плечах есть, понимаю.
— Ну что ж, Корягин, тогда желаю удачи. Это для вас самая лучшая возможность вернуть себе доброе имя.
Когда Курганов вышел, Удачин, не проронивший за время их беседы ни слова, с ухмылкой сказал:
— Поговорили — что меду напились.
Корягин в тон ему добавил:
— Стелет мягко, а не поспишь. Рукастый, черт. Отыскался где-то на нашу голову.
Когда Степан Кириллович вернулся из Приозерска, Зина за обедом спросила:
— Папа, ты хотел поговорить с Василием. Когда ему можно прийти?
Корягин поперхнулся. Он знал, что этот разговор неизбежно возникнет, ждал его каждый день, и все-таки слова дочери вызвали горечь и досаду.
— А может, потом, ближе к весне, когда приеду из Шарьи?
— Мы решили в это воскресенье расписаться.
— Ну раз вы решили, тогда зачем же мне с ним встречаться? Чтобы лишний раз полюбоваться его неказистой физиономией? Обойдетесь без меня.
Зина, удивленная, долго смотрела на отца, а затем, едва сдерживая гнев и слезы, проговорила:
— Папа, ну сколько можно тебя уговаривать? Ты же меня измучил, совсем измучил. На людях появиться стыдно — все спрашивают: долго, говорят, отец тебя взаперти держать будет? Совестно даже. Ну почему ты нам мешаешь? Почему?
Степан Кириллович поглядел на готовую расплакаться дочь, подошел к ней, погладил по голове.
— Ну ладно, ладно. Чего расшумелась? Успокойся.
Зина порывисто высвободилась из-под его руки. Упрямство отца наполнило гневным протестом все ее существо. Ей казалось, что если она и сегодня, вот сейчас, опять уступит ему, не настоит на своем, то может случиться такое, что будет трудно, а может, и невозможно поправить.
— В воскресенье мы распишемся, папа, так и знай.
Степан Кириллович опять посмотрел на дочь. Глаза — полны слез, щеки пылают румянцем. Ему подумалось: «Тоже характерец. Упрется — не сдвинешь. Наша, корягинская порода».
