Остро и мучительно переживал Курганов то, что произошло. В его жизни было немало радостей, бед и сложных положений. Да и может ли настоящая жизнь идти, словно накатанная асфальтовая лента шоссе? Это уже была бы не жизнь, а прозябание. Так всегда думал Курганов. Но эта обычно успокаивающая мысль на сей раз не приносила облегчения. И, отступив от обычных своих правил, Михаил Сергеевич рассказал Елене Павловне все — и о приезде Заградина, о бюро, о давних неладах с Удачиным. Тяжело было на сердце, и эта тяжесть отдавала физической болью во всем теле.
— Ну что ты, Миша, мучаешься, в самом деле. Неужто скис?
Михаил Сергеевич взял сухую, уже морщинистую руку жены и прижался щекой. Держал ее долго, ни о чем не думая.
— Не надо так расстраиваться, Сергеич. Ну чего ты, в самом деле? И вообще, может, пора… что-нибудь взять полегче?
Курганов с удивлением взглянул на жену.
— Ты что? На покой мне предлагаешь?
— А что тут такого? Ты свое сделал. И зверем на меня смотреть нечего. Я понимаю: оскорбленное самолюбие взыграло. Как же так, Курганов — и вдруг ошибся?
Елена Павловна понимала, что говорит не то, но нарочно шла на это. Она очень хорошо знала мужа. Надо было вызвать его на спор, дать выговориться, чтобы он отвел душу. Это она мастерски умела делать. После таких домашних дебатов Михаил Сергеевич успокаивался, словно вулкан после извержения.
Курганов сурово посмотрел на жену, горячо заговорил:
— Дело вовсе не в том, оставаться мне в райкоме или не оставаться. Меня угнетает другое — видимо, я чего-то важного не понимаю. Всю жизнь думал, что село, жизнь колхозную знаю как свои пять пальцев, а оказалось… Ну, пусть мы рановато начали. Без тылов… Но ведь не во всех колхозах положение одинаково. У многих есть все нужные условия. Почему же им надо ждать? Чего? Зачем? Потому что кто-то не успел всего этого осмыслить и теоретически осветить?
— Вот за такие слова тебя в два счета приведут в божеский вид.
— Пусть приведут, но понять, разобраться я должен.
Долго еще Курганов говорил, спорил, доказывал, сомневался. Елена Павловна терпеливо его слушала.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дня через два Курганову позвонил Мыловаров и спросил:
— Как ваш второй?
— Удачин? Ничего.
— А конкретнее?
— Район знает. Работает, правда, рывками, по настроению. Ну да ведь и на солнце есть пятна.
— Он был у нас. Серьезные замечания имеет. У вас пленум-то когда?
— Через неделю.
— Вот и хорошо. Пусть обо всем подробно выскажется.
— А разве мы кому-нибудь не даем этой возможности? Пусть говорит, что хочет и сколько хочет.
— Здесь он наговорил много. Хотим проверить эти факты на мнении актива. Так что не стесняйте его. На пленум, видимо, приеду я, а возможно, и сам Заградин.
Положив трубку, Михаил Сергеевич задумался.
«Почему Виктор Викторович поехал в обком втихую, ничего не сказав? Зачем ему это понадобилось? Жаловаться поехал. Почему не поставил свои вопросы перед бюро? Это же беспринципно… Скажет — критика. Но какая же, к черту, критика — шептать за спиной? Не по-партийному, нечестно поступает второй секретарь». Чувство полного разочарования в Удачине, обида на него остро охватили Михаила Сергеевича, и он долго сидел один, молча, устало опустив плечи…
Корягин вернулся в Алешино неожиданно, не предупредив дочь ни письмом, ни телеграммой. С попутного грузовика высадился загодя, не доезжая с полкилометра до деревни, к дому шел, когда стемнело. Не хотелось встречаться с односельчанами — не миновать тогда расспросов: что да как, хорошо ли живется в костромских лесах, когда приехал и надолго ли…
В Алешине он не был давно, с той самой поры, как уехал на заготовки.
Через день или два после памятной беседы с Толей Рощиным Корягина вызвали на заседание райисполкома. Мякотин долго исподлобья смотрел на Корягина и в упор спросил:
— Доверить тебе можно? Художества свои бросишь?
Корягин хотел вспылить, повернуться и уйти с заседания, но Мякотин невозмутимо и озабоченно продолжал:
— Ты не ерепенься. Десять бригад под твоим началом будет. И все молодой народ. Можно по-всякому повернуть. То ли на дело, то ли на безделье.
Корягин, не глядя на Петровича, спросил:
— Что имеешь в виду?
— Что я имею в виду, ты знаешь. И переспрашивать нечего.
Степан Кириллыч подумал: «Что это Мякотин так на меня взъелся — и тогда на бюро, и сейчас? Но ссориться с ним не следует. Упрется — все испортить может». Смирив гнев, Корягин глухо вымолвил:
— Ладно, председатель. Понимаю, о чем разговор.
— Ну, если понимаешь — тогда и толковать нечего. Уменья у тебя хватит, хватило бы желанья. Хорошо дело поставишь — колхозы спасибо скажут. Без лесу, сам знаешь, каково в хозяйстве.
— Будем стараться.
— Тогда в добрый час. Смотри ребят не обижай. За батьку им будь.
Из райисполкома Корягин зашел в райком к Удачину. Тот встретил его радушно, весело, много и долго говорил о том, как правильно поступил Степан Кириллович, согласившись ехать в Шарью.
