…Много грустных, тяжелых мыслей вилось в голове у Корягина, пока он ехал до Шарьи. «Да, что ни говори, а жизнь зло пошутила над тобой, Степан Корягин. Зло, ехидно пошутила. Когда-то вон какими делами ворочал, в славе и почете был, на весь район, а сейчас тащишься черт-те куда. Дочь замуж выходит, а ты от свадьбы бежишь. А может, зря я не остался до воскресенья?» Однако Корягин тут же отбросил эту мысль. «Тоже мне свадьба. Какая уж это свадьба. Эх, как бы сыграл я ее годом-двумя раньше! На всю округу, на весь район звон бы шел. Корягин дочь выдает! — говорили бы везде. А сейчас? Соберутся Васькины приятели да дочерины подружки, попляшут свои кадрили да румбы-тумбы, песни поголосят, и все. Нет, пожалуй, даже хорошо, что не остался…»
Лесное дело Корягину было знакомо, бригадиры подобрались толковые, да и технолог — молодой парень из леспромхоза тоже показал себя довольно смышленым. Только работай. Но не лежало ни к чему сердце. Часто на Корягина находила тоска — гнетущая, неизбывная. Тогда он шумел, кричал на людей, сквернословил, злобился. Сначала ребята как бы не замечали этого. Потом стали останавливать. Когда же Корягин распоясался особенно бесшабашно — позвали на общее собрание. Разговор вышел короткий, но крутой.
Степан Кириллович возмущался:
— Я здесь старший, отвечаю за вас. А вы меня обсуждать, прорабатывать? Кому не нравится — скатертью дорога, возвращайтесь.
Ему ответили не резко, но твердо:
— Старший? Да, старший. И мы готовы слушаться. Но, если будешь безобразничать, уезжай лучше от греха, обойдемся без тебя. Отпишем в Приозерск — распустился, мол, Корягин вконец, и негоже ему людьми руководить.
Корягин обвел взглядом ребят. Молодые, безусые лица, а в глазах твердость, уверенная независимость.
Степану Кирилловичу невольно вспомнился Василий Крылов, его упрямый взгляд.
«Такие же, как Васька», — со злостью подумал он, но стал смирнее. Понял, что здесь тоже смогут обойтись без него.
Когда кончился лесозаготовительный сезон и бригады уехали в Приозерск, Корягин остался работать в леспромхозе. Может, и вторую зиму прозимовал бы Корягин в Шарье, только смутило его письмо приятелей — Никодимова и Ключарева.
Писали они ему и раньше. Но это письмо было особое, оно выбило Степана Кирилловича из привычной колеи, взбудоражило, вызвало разные мысли и планы. Приятели писали, что в Приозерске вновь ожидаются такие же события, какие были два года назад. Комиссия за комиссией проверяют колхозные дела, а по поводу укрупнения колхозов и сселения деревень прямо-таки целое следствие учинено. Кажется, предстоят довольно значительные дела…
Новость, сообщенная Никодимовым и Ключаревым, была столь неожиданной и важной, что Корягин не смог уснуть. Раз Курганов со своими затеями горит ярким пламенем — значит, все должно пойти наоборот. Так сказать, шубу наизнанку будут выворачивать. Нет, в такое время не здесь, в лесу, отсиживаться надо, а там, в Приозерске, быть, чтобы о себе напомнить, чтобы легло на чашу весов и его, корягинское, дело, не были забыты и его, корягинские, обиды.
…В Алешине он за эти два или три дня осмотрел все, что можно было осмотреть. Ходил один — и на поля, и на фермы, и в амбары, и на скотные дворы. Ходил молча, не очень вступая в разговоры, скупо и неохотно отвечая на расспросы людей.
Дома он тоже был молчалив, но пристально приглядывался к тому, как живут молодые. И как ни старался Степан Кириллович — не много он нашел того, что тешило бы его душу, что лечило бы его боль.
Хоть и не очень упитан скот, но на ферме порядок. Семена тоже — отсортированы, засыпаны полностью. И снегозадержание идет, и удобрения возят. Односельчане опять же не жалуются, не шумят. С ним, с Корягиным, говорят и здороваются так, будто он и не был у них хозяином столько годов. И без зла, и без радости. Приехал? Ну и хорошо. Всяк к родному углу тянется.
Да, Корягин видел, что Крылов управляется с алешинскими делами. Ну, может, не так шумно, не так ловко, как это делал он, Корягин, но управляется.
Вечером Степан Кириллович объявил Зине:
— Завтра я в Приозерск подамся. Приготовь мне на день, на два кое-чего из еды.
— Хорошо, папа, приготовлю.
Василий, до этого молчавший, включился в разговор:
— Какие планы, какие думки, Степан Кириллович?
Корягин тяжело поднял брови, сумрачно посмотрел на Василия.
— А что это ты моими думками да планами вдруг заинтересовался?
После приезда Корягина они разговаривали мало, оба старались не касаться того, что могло вызвать спор, обостренный разговор, ссору.
— Ну, а как же? Не чужие мы. Да и полагается.
— Не чужие, это верно, — с мрачным вздохом согласился Корягин. — Только и родня не ахти какая. Зять называешься, рюмкой водки тестя угостить не удосужился.
Василий покраснел, досадливо прикусил губу.
— Ничего, Степан Кириллович, как говорится, стерпится — слюбится. А с рюмкой — тоже дело поправимое, — он подошел к шкафу с посудой, вынул оттуда поллитровку.
