Запамятовал царь спросить у воеводы Данилы Адашева, удалось ему или нет вызволить и вывезти с полуострова крымского его обидчиков, находящихся в опале у Девлет-Гипея беглого боярина, князя Семена Бельского и тайного ханского советника Моисея – как-то не до воеводы с обидчиками оказалось. Может, потому запамятовал царь, что поздней осенью 1559 года настал такой черный день в царском семействе, когда Иван почувствовал, что резко, почти необратимо сдала его любимая царица, потеряла со своей тайной болезнью интерес к жизни, конец близкий почуяла…
Когда он это почувствовал наиболее остро?.. Пришел к ней, обрадованный событиями успешного похода воеводы Данилы, и готов был у ее ног рассказывать и рассказывать весь вечер до глубокой ночи. А ей было совсем не до царевых рассказов – ни до чего…
Анастасия лежала на подушках в нелепом белом платке. Русые волосы свалявшимися прядями струились по воспаленным, вспотевшим нездорового цвета щекам. Рот с сухими потрескавшимися губами был судорожно сжат и закушен, словно она могла неожиданно закричать про свои невыносимые муки и напугать до смерти царя своим нечеловеческим криком. Наверное, внутренние душевные страдания, сопутствующие болям плоти, не отпускали ее, если она старалась не пересекаться с супругом взглядом и неловко отводила глаза в сторону от Ивана…
Войдя в ее комнату, он встал перед ложем на колени и, судорожным движением поймав ее руку поверх ватного стеганого одеяла, попытался ее притянуть к своей щеке и губам. Только что напряженная рука ее стала безвольной и поразила его болезненной горячечностью, он это успел заметить за те короткие мгновения, пока она была в его ладонях, перед тем, как Анастасия с какой-то тихой отчаянной злостью все же сумела вырвать свою руку. Но она все же осознала нелепость всего происходящего, что, вырвав руку у сострадающего ей супруга, пришедшего к ней со своими государевыми рассказами, чтобы отвлечь хоть чем-то, развлечь, могла его обидеть, оскорбить… Но слов для объяснений и извинений в пересохшем закушенном рту не было…
Она глянула на Ивана странным жутковато-туманным взглядом, в котором царь прочел все, что только может прочесть любящий мужчина, в глазах любимой женщины, когда ей плохо, худо невмоготу… Туман во взоре Анастасии постепенно рассеялся, глаза, блестящие нездоровым блеском, зароненным в радужную оболочку зрачка тайной изнуряющей болезнью, что-то хотели сказать… Чтобы супруг, наконец, что-то понял… А что он должен был понять в этом детско-испуганном, взволнованном, страждущем, полном боли и отчаяния взгляде?..
И вдруг Иван к своему ужасу осознал, что застывший взгляд нездорово блестящих глаз супруги его по настоящему пугает. Ведь этот взгляд, вроде ничего, по сути, не говорящий, какими-то невероятными средствами боли и мучения предупреждает его, что в один момент он может потерять ее. В этом застывшем взгляде он читал тайный глухой укор себе, что по воле или неведению его она обречена на страдания, что по непониманию его происходящего ничего хорошего уже не буде и что она, если не обречена сегодня, то будет обречена завтра…
Он невольно раскрыл рот, чтобы что-то сказать в свое оправдание или в ее успокоение, но она мгновенно пресекла его жалкую попытку начать хоть какой-то разговор в затянувшемся молчании, отреагировала кончиками дрожащих век. Веки с пушистыми длинными ресницами задрожали так не к месту, так потерянно, так безумно доверчиво и горько, что он вдруг понял все-все: еще одно мгновение, нелепо произнесенное слово, и будут слезы, которых не хочет ни она, ни он. Мол, и так все ясно без лишних слов и без лишних слез…
В ее застывшем взгляде и безмолвной мольбе – «Ну, помоги же мне хот чем-нибудь!» – Иван вдруг уловил из глубины ее души робкую жажду не только сострадания, но и хоть какой-то действенной позитивной помощи от супруга, как никак он мужчина, отец их детей. «Боже, чем я ей, моему ангелу, моему обожаемому ангелу могу помочь?.. – пронеслось в голове его. – …Да, конечно ей нужна помощь, которую она уже не в состоянии получить здесь в Москве – но как?.. А что, если обратиться со святыми молитвами к Николе Можайскому об исцелении, как паломники исстари получали у него Божью помощь в избавлении от своих бед и болезней?..»
Она не вырвала, не отодвинула свою горячую руку, когда он снова нежно заключил в свои ладони и поцеловал ее тонкие пальчики. И от этой доверчивости, надежды робкой Анастасии на помощь супруга в ее исцелении мысли в его голове почему-то сменили вопросительный тон на утвердительный: «Святый Никола Можайский, помоги моей любимой царице, спаси ее, мою единственную!.. Ведь ты своим чудотворным небесным мечом защищаешь не пустой град-отечество, в этом русском Отечестве живут люди, нуждающиеся в твоей помощи и защите, и среди них – православная царица Анастасия… Как ей не помочь, если царь и все православное Отечество о помощи исцеления тебя просит, Никола… Исцели, Христа ради, ее, мою обожаемую царицу в Священном граде спасения всех и каждого…»
