«Людям свойственно додумывать», — хитро улыбается Евгений Савостьянов457. У нашего собеседника уникальная карьера. Он — горный инженер из Москвы, большую часть молодости провел в экспедициях, в 80-х, в возрасте за 30 лет, сблизился с московскими демократами, работал с Андреем Сахаровым и Гавриилом Поповым. Когда Попов в 1991 году стал первым мэром столицы, он позвал Савостьянова помощником. В этом качестве Савостьянов вошел в историю как человек, который запер на замок здание Центрального комитета коммунистической партии, по сути — штаб управления страной при советской власти458. Это произошло 23 августа 1991 года, когда окончательно провалилась попытка коммунистического путча. Многим тогда на секунду показалось, что прошлое необратимо, оно осталось разве что в запертом здании ЦК на Старой площади в Москве. Новая реальность допускала даже совсем невероятный по меркам СССР шаг — назначить демократа Савостьянова, не имевшего специального опыта, директором КГБ по Москве и Московской области. Он до сих пор удивляется такому стечению обстоятельств — хотя в той политической неразберихе, что царила в стране в конце 1991 года, всякое было возможно. Даже сама устрашающая спецслужба, в руководство которой попал наш собеседник, за время его работы несколько раз сменила название — придя в КГБ СССР в сентябре 1991 года, Савостьянов в декабре 1994-го уволился из ФСК РФ (еще через два года она была переименована в ФСБ). Но суть «конторы» не менялась, несмотря ни на какие свежие веяния: подавляющее большинство архивов спецслужбы так и не были открыты, несмотря на все попытки демократов добиться этого, да и кадры старого КГБ незаметно перекочевали в новую жизнь, похоронив идею общенациональной люстрации.
Савостьянов дослужился до заместителя главы ФСК России. В 1994 году он, среди прочего, руководил одной из секретных операций спецслужб — курировал тайную поддержку чеченской оппозиции, которая с оружием в руках сражалась против сепаратистов, взявших власть в кавказской республике. Москва помогала пророссийским полевым командирам оружием, деньгами и советами (да и в кабинах чеченской бронетехники сидели русские механики-водители и стрелки). Это была затратная и кровопролитная операция. Если бы она закончилась успешно для Кремля, обыватели еще больше уверовали бы во всемогущество чекистов. Но закончилась она неважно. Боевые отряды оппозиционеров под командованием полевого командира Руслана Лабазанова по прозвищу Лобзик были разбиты сепаратистами, а самого Лобзика убили (тоже «висяк»). «Людям легче поверить в мощь „конторы“, чем в то, что и там у людей нередко руки растут из задницы», — иронизирует Савостьянов годы спустя. Однако он признает, что чекисты всегда занимались этически небезупречными вещами — например, сотрудничали с плохими людьми. Лобзик, когда Москва сделала на него ставку, был уголовником, осужденным за убийство. Еще один пророссийский полевой командир Бислан Гантамиров торговал ворованной нефтью. Тогда же чекисты установили контакт с самой влиятельной чеченской преступной группировкой в России — Лазанской бандой (название происходит от ресторана «Лазанья» на Пятницкой улице в Москве, где одно время собирались чеченские гангстеры). «Лазанские» убивали и похищали людей, воровали бюджетные деньги и «наезжали» на бизнесменов (эта чеченская банда еще займет важное место в нашей книге). Если использовать известный афоризм из истории той же Латинской Америки, все эти преступники были для российской спецслужбы «нашими сукиными сынами».
Петербург и Москва всегда воспринимались жителями как города-антиподы. В истории с чекистами они себя так и проявили. Москва показала пример того, что во главе КГБ в пору реформ может встать гражданский человек, убежденный демократ. В Северной столице все вышло с точностью до наоборот. Вскоре после путча 1991 года начальником местного КГБ назначили Сергея Степашина — до того он служил во внутренних войсках МВД и преподавал историю КПСС459.