– Старики наши бают, что коли нову жизнь начинать, то первее всего треба от хана избавиться, ибо ежели теперь его не усмирить, то николи ближе к морю не допустит и набегами разорять учнёт. И тогда придётся на Дону всё время держать войско наготове, а всех хлопцев под оружьем, и зелья много иметь, и коней ковать и не отлучаться даже на един день из станицы. А кто ж не знает, какая тощета от сих тягот приходит! И работы, промыслы увядают, люди же из сил выбиваются. Ну, и порешил круг просить Дмитрея Иваныча помогчи казакам хана воевать, а на будущее лето выступить всей громадой на Крым.
– Вот каки дела у вас! – воскликнул поражённый Григорий. – Вот что замыслили! На хана выходить! Ой, Бог ты мой, кака новина!.. – Он беспокойно заёрзал на скамейке, горя нетерпением поскорее рассказать Димитрию о своём открытии, и если бы не знал, что его сейчас нет дома, то и не усидел бы с Корелой.
– Чего ухмыляешься? Нетто казаки пустое бают? Тебе у нас кто хоть то же скажет!
– Нет, нет, Сергей Зосимыч, яз не смеюся! Но нежданно так! – И заговорил совершенно серьёзно: – Какую же помощь мнят казаки от государя получить?
– Да сперва хоть деньгами, зельем огневым, а потом и ратью оружной.
– В деньгах, может, и не откажет, но ратью?.. Где взять её – рать эту? Мужики на новых землях, сам говоришь, ещё не уселись, а ты их согнать хочешь?
– У царя московского найдётся сила: коль захочет, дворянское ополчение созвать может – вот те и войско. Кормов же мы дадим сколь надо и коней для обозу.
– Ополченье – дело великое, и без Сенату собирать его не можно.
– Сенат в руке царёвой и воле его не помеха. Мы, казаки, помогали царю на стол родительский воссесть и кровь за него проливали и впредь готовы проливать, головами лечь, так пусть и он нам явит милость свою.
– Не знаю, друже, что и сказать тебе – таково нечаянно всё слышу! Шутка ли – война с татарами!
– Крымский хан такой же враг царю, как и нам. Нетто мало Москва терпела от сего разбойника? Подумай, друже Григорий Богданыч, истинно тебе говорю! Рад, что с тобою встретился. Не жалею, что и мошну потерял! Скажи ты, милый, ныне же государю обо всём об этом, а яз завтра на приёме у него буду, доложу и от круга нашего. Ты упреди его, приготовь загодя, чтоб он со мной поласковей был и внял бы нужде нашей. Умная голова у тебя! А уж мы доброты твоей не забудем.
– Мне ничего от вас не надо, – возразил Отрепьев не без гордости, – взыскан я много милостию государя моего и о здравии его всечасно Господа молю! – Но не разумею дела твоего, Серёга! Почто Москва на хана выйдет, когда он нас не трогает?
– Не трогает ныне, так тронет завтра!
Дальнейший разговор их был прерван новым посетителем кабака. Вошёл иностранец, средних лет, в темно-синем суконном камзоле с костяными пуговицами, в такого же цвета шляпе с белым пером и в высоких рыжих сапогах с отворотами. Осмотревшись в полутемной горнице, он, звеня шпорами, подошёл к Отрепьеву и, поклонившись по-военному, произнёс:
– Ошень рад, господин дворьянин Грегори Отрепьеф, вас увидаль. Приносиль благодарность за ваш подмога вчера на конский скачка.
– Здравствуй, француз! – сказал Григорий. – Подмога была пустяковая, и благодарить не за что, а разговору с тобою рад. Садись – гостем будешь. Прошу, чем Бог послал! Се – атаман Корела, друг государев, а се – командор заморский, запамятовал имя-то… – представил он незнакомцев друг другу. – Ловко ты скакал вчера на вороном, и государь тебя приметил, говорил, что видал тебя и в другом месте.
– Его величество есть великий государь, как и король французский. А моё имя – Маржерет, – ответил командор.
– Приходи завтра во дворец на приём – я тебя ему представлю, будешь говорить с ним. А сейчас выпьем за его здравие!
Но не успели они проглотить по второму стакану и разговориться по душам, как услышали шум и крики с улицы. Все трое поспешили на площадь и увидели вдалеке по Тверской спускающуюся с горы группу всадников с царём Димитрием во главе. Народ бежал ему навстречу, весь кабак высыпал на толкучку, люди теснились, толкая друг друга; приятели были прижаты к стене; оттертый толпою француз исчез из виду, и сотни голов заслонили от них зрелище. Под всеобщие крики царь, сопровождаемый Басмановым, Нагими и десятком стрельцов, не без труда пробрался через базар, въехал на мост и скрылся за Воскресенскими воротами.
На другой день во время приёма, лишь только Корела заикнулся о казацком круге, как Димитрий, предупреждённый Отрепьевым, тотчас же прервал атамана, сказав тихо: «Заходи вечером, Сергей Зосимыч!» – и свернул разговор на последние скачки. Затем очень любезно принял иноземца, назвавшегося капитаном французского короля Яковом Маржеретом, пожал ему руку и сказал:
– А яз как будто видал тебя, рыцарь, и на бранном поле! Не с тобой ли при Добрыничах мы саблями схватились на конях? Помнишь?
– Со мною, государь, то верно.
– И не оступись твой конь в ту пору – зарубил бы ты меня!
– А может быть, и ты меня, государь! Не гневайся – на то война!
– Отвечаешь добре! Ты храбрый воин. Не хочешь ли служить у меня?
