В Покров день – особо чтимый в Москве праздник – царь со свитой стоял торжественную обедню в Покровском соборе на Рву (у Василия Блаженного) и, выходя после службы из церкви, заметил впереди огромной толпы, у самого прохода, двух черничек: старую игуменью с крестом на груди и другую – молодую, очевидно, её келейницу, закутанную в чёрный платок настолько, что виднелись лишь нос да глаза. Но для Димитрия довольно было и этого, чтобы, замедлив шаг, впиться неотрывным взором в очи царевны и сразу догадаться, почему они потупились с тоскою и как покраснела она под платком! «Повидаться хочет!» – решил он, занося ногу в стремя своей лошади и отъезжая, не ответив на восторженные крики народа.
Следовавший непосредственно за ним боярин Пушкин видел всё, что случилось, узнал и Ксению, бегло взглянул в лицо государю и подумал о своём договоре с Филаретом – не поздно ли они хватились действовать?..
Вернулся царь к себе молчаливым и рассеянным – не стал писать письма Марианне, не поехал к шляхтичам на обед, отказался и от праздничного пира у патриарха. Потянуло в ту келью, где было свиданье с Ксенией, у Марфы, и он, вспомнив, что несколько дней не виделся с матерью, отправился к ней.
Побыв в келье немного, посмотрев на кресло, где сидела царевна, на коврик, где стояла, он предложил матери проехаться с ним в монастырь Ксении к вечерне. Та рада была услужить сыну в качестве сводни, и они отправились.
Приехав туда без предупреждения, они не стали ожидать, пока отворят ворота, а, вылезши из колымаги, прошли в калитку вместе с нищими. На монастырском дворе, у маленького крылечка в углу, кучка странников-богомольцев окружила кого-то, поющего негромким женским голосом заунывную песню. Димитрий прислушался – слов не разобрал, напев же был новый и трогательный, а голос показался очень знакомым. Увидевши царя, странники бросились на колени, а какая-то черничка, в меховой телогрейке, тотчас убежала на крыльцо. Тут навстречу приехавшим вышли из церкви попы и старицы с игуменьей во главе.
– Кто это пел сейчас на том крылечке? – спросил последнюю Димитрий.
– Царевна поёт, государь-батюшка. Тоскует, бедная, ну, я и дозволила ей душу отвести! Сама и слагает песни те, а народ слухает и тож потом поёт.
Отстояв службу в церкви и проделав всё, что полагается при царском посещенье, гости зашли в келью игуменьи. Здесь и состоялась встреча царя с Годуновой в присутствии игуменьи и двух монахинь. Ксения была в том самом чёрном сарафане, в каком была у Димитрия во дворце в первый раз ночью, но он лишь теперь, при свете дня, разглядел, как хорошо сшита эта одежда из лёгкой ткани и как изящна в ней фигура царевны. Чудное лицо её с глазами-загадками было строго и скромно. После приветствия она тихо сказала по-польски:
– Не ждала тебя, и здесь говорить нельзя.
– Свидимся опять у матери?
– Не знаю… Неохота к ней! Я сама придумаю и напишу. Скажи, как передать тебе письмо?
– Завтра пришлю секретаря к обедне.
– Не завтра, а через неделю – подумать надо. – Она помолчала, подошла ближе и, пытливо смотря ему в глаза, молвила: – А у меня Пушкин был!
– Гаврила Иваныч? – удивился царь. – Зачем?
– Ты не знал?.. За тебя сватал! Ха-ха! – произнесла она с нервным смешком, блеснув глазами.
– Сватал?.. Что ты говоришь? Вот диво! Как же он проведал?
– Не она ли разболтала? – махнула Ксения на сидящую Марфу.
– Не иначе, что так! Яз не сказывал. Ну, видишь, бояре не перечат, даж, нежданно, и сами заботятся!.. Так даёшь согласье?
– Обожди, любезный мой! Напишу тебе. Дай с мыслями собраться… А теперь прощай! – И, дотронувшись до его пуговицы, одарив быстрым говорящим взглядом, она исчезла за дверью.
Он уехал в приподнятом настроении: надежда на брак с царевной превращалась в уверенность. Хотелось поговорить с Пушкиным и разузнать всё подробно, но он знал, что Гаврила Иваныч пирует сейчас у патриарха, а если уже и вернулся, то в таком весёлом состоянии, что раньше утра не будет способен на серьёзные разговоры. Но, к удивленью своему, войдя в длинный коридор, освещенный свечами, ведущий в жилые царские покои, он увидал Пушкина, сидящего в праздничном параде у небольшого столика за книгою, – боярин ожидал его.
Когда у владыки на пиру объявили, что государь вместе с матушкой отъехал на богомолье, приказав не ждать себя, Гаврила Иваныч через верного слугу быстро узнал, куда именно они уехали, и, прикинув время, потребное для такой поездки, к возвращению Димитрия покинул пиршество, ссылаясь на неотложные дела. Памятуя утреннюю встречу царя с Ксенией у собора и понимая причину его отсутствия у патриарха, он хотел видеть по возможности непосредственное впечатление Димитрия от разговора с царевной и, воспользовавшись его одиночеством, не откладывать больше вполне назревшей щекотливой беседы с ним. Играющая во всём лице радость молодого царя, конечно, была замечена и оценена боярином.
– Почто ушёл с пированья? – спросил Димитрий.
– Они уж кончали, а мне треба говорить с тобою, государь. Прошу разрешения!
