– Рассказывай! Морда-то, видать, с жиру лопается! Взыщу без пощады, и грамота про то уж готова. А! Вавила Глебыч! – завидел он другого подходящего «гостя», благообразного старика. – Здравия желаю! Не чаял тебя тут встретить!
– Как равно и яз тебя, батюшка! Здрав бывай! Давно тут бродишь?
– Только что подъехал – эвон телега-то стоит. Рад тебе – идём-ка вместе по рядам да посудим.
Предшествуемые двумя своими молодцами, расталкивающими народ, гостинодворские богатеи отправились по базару, зорко присматриваясь к торговле.
Всюду встречаемые поклонами, заискивающими словами и взглядами, они приценивались к товарам, расспрашивали о ходе дел, напоминали о долгах.
– Ну, теперь воочию видишь, друже, – сказал Аникий, – каку правду яз тебе вчера говорил.
– Да, здесь-таки не тужат! Жиреют, сукины дети, и накинуть на них лихвишку сам Бог велит. Не пойму токмо, с чего бы это они? Николи прежде такого торгу у них не видывал.
– По старинке живёшь, отче, дале своей лавки да службы Божьей не зришь, а треба и кругом доглядеть: времена не те ныне, и перемен на Москве – что мух в навозе! Вот, к примеру, взять дьячка Володьку Косого – знаешь его? Выпросил у меня два рубли на швальню и строит сию швальню, кончает уж…
– На два-то рубли?
– Боле не просил – стало быть, свои есть, да не хватило малость. А давно ли нищим был?.. А Ползунок Онисим, стрелецкий сотник! Три года долга не отдавал – ныне расплатился вчистую да ещё баню на Яузе поставил. Примечай-ка!
– Ну что ж тут примечать? Богатеют люди.
– Правильно. Но чуешь ли, отколь богатеют? – Он заговорил тише: – Ползунок награду от царя получил пол ста рублёв и лесу на постройку, а за каки заслуги – неведомо! И другим тож дадено. Да жалованья служильцам супротив прежнего вдвое дают. Ну, и не знают люди, куда деньгу девать, – все кабаки с утра полны, и базары тоже!
– А нам, мил-друг, ничего не дают!
– Обещают и нам кое-что: на первый раз сулят батогов всыпать за просрочку дорожных да мостовых сборов, а потом, бог даст, и к себе позовут – горячего угощенья отведать! Так-то вот!
– Да что ты говоришь? Пужаешь! Спаси Господь! У меня мостовщина тож не внесена – думал обождать: не шибко дела идут.
– И у всех такожде. С той самой поры, как польский да аглицкий торг разрешили беспошлинно, безобложно, – нищета глядит в окошко. И коли сего не изменят – в разоренье впадём.
– Спаси, Пречистая! И куда ж деваться? Да отколь ты ведаешь про то и рассуждаешь обо всём?
– Не место изъяснять здесь – заходи завтра посля обедни к протопопу Савватию, там и яз буду. Щукины братья придут, и Спиридон Лужа обещал.
– А почто иттить? Замышляешь, что ли, о чём? – тихо и беспокойно спросил старик.
– Сам увидишь! Одначе не страшись – мы не вояки, а так, о делишках потолкуем: время пришло такое – все языки чешут! Придёшь?
– Не знаю уж!.. Задел ты меня!.. Приду, пожалуй.
Пробираясь далее среди толпы, они скоро заслышали негромкие, но знакомые им, гнетущие слух вскрикиванья и стоны, а через десяток шагов увидели возле самой церковки обычный порядок отправления гражданского правосудия – взыскания долгов с неплательщика.
Мужчина без шапки, в рубахе до колен и расстёгнутой безрукавной телогрее стоял, обхватив связанными руками тот самый столбик, что утром осматривали стрельцы, и мучительно дёргался всем телом, подпрыгивая у привязи, страдальчески вопил; всклоченные полуседые волосы его развевались по ветру, а большая рыжая борода облепила верхушку столба. Те же двое стрельцов, не торопясь и деловито, били его сзади по нижней части босых ног тонкими палками – батогами. Из любопытной толпы зевак иногда раздавались восклицанья злорадства, но чаще простодушной жалости, и сердобольные люди, поминая родителей, бросали в большую деревянную чашку, стоявшую на табуретке возле несчастного, свои копейки. Стрельцы выполняли своё дело «с разумением» и, когда замечали зрителя почище, били усерднее и крепче, дабы криками своей жертвы растрогать богатея и побудить к хорошему даянию: они за это получали некоторую толику с собранной суммы.
– Правёж? – сказал старик Вавила. – На сём месте, у Прасковеи?! Того не бывало! И с кого ж они правят?
– Ужли не разглядел? То Егор Иваныч наш, бедняга!
– Голопузик? Да что ты! Ан правда – он и есть! Спаси, Пречистая! Почто же это здесь его поставили, а не у нас?
– Бают – сам захотел, чтобы тут доправляли: совестно перед своими-то на Глаголе стоять, ну, и выпросил сюда. А народ тутошний хучь и не богат, да жалостлив – от хороших барышей рад копейкой поделиться для души спасенья! Гляди, по грошам в три дня весь долг покроют!
– И много за ним осталось?
– Говорят, за сотню наберётся, – ответил Аникий и, наклонившись ближе, добавил шёпотом: – Государевы сборы не внёс, и Басманов Петька приказал взыскать, – вот милость нового царя к нашему брату!
Какой-то парень, в сермяге и лаптях, подойдя близко, бросил:
– И чего ревёшь, купчина! Не таково уж крепко и дерут-то! Видим!
– Из богатых! – раздалось возле. – Бают, с гостиной сотни привели.
– А тож заворовался!
– Катай его!
