Они вошли в горницу, потребовали вина, мёду, сластей и беседовали, затворив двери, задёрнув окна, выслав слуг из соседних комнат. Пушкин начал с объясненья, что, узнав случайно о свидании царя с Ксенией у Марфы, он побывал у царевны и ради испытанья, между прочим, спросил её – пошла ли бы она замуж за государя? И видел, что она и рада бы, да боится старой царицы и бояр. Вельми разумно судит, и постричься хочет.
– Разумно? Того не думаю! А ты без меня у неё всё выведал!.. Не стыдно ли?
– О, прости, прости, Дмитрёй Иванович, что не осведомил тебя, – несерьёзным почитал дело сие и уж из головы было выкинул! Да вот ты ездишь к ней – видно, и впрямь взять её в царицы хочешь!
– И возьму! – крикнул царь, сверкнув глазами. – Наперекор вам всем возьму! Усердья твоего не хвалю!
Гаврила Иваныч стал убеждать царя теми доводами, что приводил ему Филарет в незабытом ещё споре, – упомянул про анафему царю Борису, про тяжкое огорченье Марфы от такого брака и прочее. Царь выслушал его спокойно и сказал:
– Всё сие и сам ведаю, кабы не ты говорил – не стал бы и слушать. А скажи мне по-дружески: вот ты видел её – ужель она не лучше Марианны?
– Что Марианну забываешь, то добре. Вельми рад тому. Но разве из девиц московских не найдём достойной невесты?
– Такой, как царевна Ксения? Ха-ха! Уж кто бы болтал сие, да не ты, иже в красавицах не хуже самого Петрарки толк ведаешь! А она не токмо телесной прелестью превыше всех, но и душевной красотою – тоже: книги чтит и по-польски знает.
– Сумела полонить тебя!
– Яз так и знал, что сие скажут! Околдовала! Но неправда это, друже! Ой неправда! Ведаешь ли, как яз в знакомство с ней вошёл? Как была она у меня ночью?
– Слыхал, что привозили, а дале не знаю.
– Так вот слухай! Не утаю от тебя ничего!
И царь вкратце рассказал, как привели к нему Ксению в драгоценном платье и с кинжалом, вручённым ей Шуйскими для убийства. Он вынул и показал боярину и платье и кинжал.
– Сначала и смотреть на меня не хотела, о смерти моей думала, а ныне ласкает от души! Где найду подобную ей?!
Пушкин был поражён рассказом и особенно – той силой чувства, с какой Димитрий передавал всё это. Стало ясно, что никакими доводами его не свернёшь с намеченной дороги, а только превратишь из друга во врага. Не оставалось никаких сомнений в том, что царь готов пожертвовать чем угодно, только бы добиться руки Ксении, и будет бороться за это со всей беспощадностью пылкого темперамента и упрямства. Надо было сейчас же, пока не поздно, изменить план действий и, забыв о соглашенье с Романовым, заговорить совершенно противоположное.
Тут хороший выход подсказал ему сам царь.
– А всё ж ты сватал меня! Почему же перечишь? Бояр боишься? Вот и она тоже!
– А как же не бояться, дорогой мой!
– Брось это! Наплевать мне на них! Ну а сам ты, по душе своей, что мыслишь?
– Милый государь мой! Кто может противиться влеченью сердца молодого?! Ты чист душою, и хотенья твои не из хитрости государской идут, а из глубины сердечной! Пошли тебе Господь счастия во всей жизни, а яз не токмо не встану тебе препоною на пути, а и с радостью помогать буду!
– Правда? Вот истинный друг мой! Утешил! Спасибо! – И в возбужденье он обнял и трижды поцеловал боярина. – Спасибо тебе, дорогой мой Гаврила Иванович! А теперь вот что! – И быстро, через край наполнив два кубка вином, воскликнул: – За здравие моей невесты царевны Ксении Годуновой!
– Да здравствует Ксения Борисовна – будущая царица московская! – провозгласил Пушкин, подымая кубок.
Утром в Сенате Басманов доложил об одном происшествии с поляками вчера, в праздничный день, на Ильинке. Какой-то подвыпивший пан стал приставать к женщине и взял её под руку, но его тут же оттолкнул подоспевший её родственник, пан ударил последнего и получил сдачи. Толпа разняла дерущихся. Причём поляка крепко ругали, хватали за ворот, а потом повели домой, всё время подстегивая кнутом и осыпая насмешками. Увидевшие это шляхтичи, жившие на посольском дворе, выбежали на улицу с саблями, бросились на народ и несколько человек ранили, Прискакавший Басманов застал уже осаду посольского двора возбуждённой толпою, едва уговорил народ не трогать поляков в их жилище и спас от разгрома. Он потребовал от них выдачи виновных и, получив, после всяких препирательств, троих забияк, забрал их в кремль. Теперь на заседании Пётр Фёдорыч подробно рассказал об этом Сенату, прося наказанья для задержанных. Царь, не скрывая негодования, обрушился гневной речью на поведенье шляхтичей и закончил своё слово восклицанием: «Скорей бы дорогие гости домой убирались!» Когда же один из сидевших заметил на это, что не худо бы намекнуть гостям про отъезд, не без злорадства проговорил:
