На перекрёстке Моховой и Тверской улиц в те времена находились с одной стороны Охотный ряд, с торговлей всякого рода охотничьей добычей из подмосковных лесов, а с другой – Моисеевская площадь, с воротами женского монастыря того же названия. В двух шагах отсюда по направлению к кремлю был деревянный мост через болотистую реку Неглинку, а за ним, на высоком берегу, Воскресенские ворога Китайгородской стены, ведущие на Красную площадь. Ранним утром, когда немногочисленные богомольцы только ещё входили в монастырские ворота к обедне, начинался в этих местах толкучий рынок. Не совсем опрятные монашки, в коротких, подпоясанных верёвкою рясках, с засученными рукавами, устанавливали свои корчаги с тестом, раздували небольшие печки, чтобы затем целый день торговать горячими блинами, испечёнными на глазах у покупателей. Калеки с ужасными язвами, сквернословно ругаясь, оспаривали друг у друга свои места на мосту и усаживались по краям его с обеих сторон; остальные нищие, тоже не без ругани и споров, устанавливались у церковных ворот и возле кабака; торгаши устраивали свои палатки, расставляя на досках посуду, снедь, сальные свечи; множество собак уже шныряло по всему Охотному ряду.
Два стрельца, о чём-то рассуждая возле церкви, внимательно осматривали старый столбик, оставшийся от бывшей когда-то коновязи. Позднее сентябрьское солнышко пригревало после ночного инея.
Когда кончилась обедня в маленькой деревянной церковке Прасковеи-Пятницы, площадь была уже полна народа и торг в разгаре: бородатый мужик орал во всё горло, поднимая связку свежих карасей; многочисленные охотники наперебой предлагали дичину – гусей, уток; тут же продавалась всевозможная домашняя рухлядишка – старые валенки, платье, детские игрушки, печные кочерги, бандуры и даже серебряные кубки. Цены на всё это, по старой пословице московских толкучек – «Запрос в карман не лезет!», объявлялись во много раз больше стоимости вещи, к этому давно все привыкли, но всё же простоватый обыватель или приезжий нередко попадались на эту удочку. Казацкий сотник, услыхав, что за соболью шапку, называемую торговцем куньей, просят рубль, насмешливо давал два алтына, но продавец не смущался, начинал торговаться, сбавлял до полтины, до трёх гривен и далее, бежал за своей жертвой, хватал за полу, расхваливая товар, и наконец всовывал казаку ненужную вещь, согласившись в цене. Моисеевские монашки, раскрасневшиеся от жару своих печурок, зазывали всех на румяные блины, стреляя глазками в ответ на непристойные шуточки молодёжи. Кабак шумел пьяными голосами, и торговые бани, на берегу Неглинки, тяжело хлопали рогожной дверью. Время от времени эта дверь выбрасывала на улицу голого, покрытого испариной, красного, как рак, человека, прикрывающего веником живот и скоро исчезающего за дверной рогожей. Четыре юродивые кривлялись в рубищах, бормоча непонятное, – к ним прислушивались и бросали деньги; гнусаво подвывали слепцы, сидя у своих чашек, и нехорошо кричали конные стрельцы, пробивая дорогу большой боярской колымаге. Деревенский мужичок, бежавший рядом с запряжённой в высокие лесные сани клячонкой, норовил поспеть за каретой в освободившийся проезд и на бегу задевал сидевших в сторонке писцов; надлежаще обругавшись, они продолжали своё дело – писанье челобитных в казённые места. Жизнь кипела всюду: шум, крики, кудахтанье кур в садках, рычанье медведя на цепи и звон монастырских колоколов стояли в пыльном, пахучем воздухе.
Мелкие торговцы, палатошники, разносчики, цирульники были очень довольны: никогда в прежние времена не шла торговля так бойко, как теперь, с воцарением государя Дмитрёя Ивановича – пошли ему Бог многи лета! И чем дальше, тем лучше торг идёт: не знаешь, где и товаров взять, – таково жадно покупать стали! Кое-кто из них, потароватей, уж и одеваться начал чище – под гостей с Глаголя[12], и пузо отращивать, волосы маслить и рукавицей хлопать при торговых сделках – явно глядел в купцы. Но сии последние – именитые члены «гостиной сотни», – заглядывая иной раз на толкучку, не только не присоединялись к радости меньших своих собратьев, но и не скрывали недовольной своей хмурости, завистливой ворчливости: видимо, дела у них шли не столь блестяще, как здесь.
– Ты что же это, Михалка, – говорил дородный купчина мелочному торговцу железным товаром, – хвастаешь охабнем суконным, а долгов не платишь! Ишь, вырядился! Чужим добром похваляешься! На правеж поставлю ворюгу!
– Батюшка, Аника Палыч! – закланялся тот. – Смилуйся! Всё получишь и со всей лихвою! На той неделе принесу тебе – обернуться треба с товарами. Сам видишь, на гроши торгуем – всех животишек наших не боле как на восемь гривен! Не разоряй раба верного!
– В субботу быть тебе у меня на подворье и весь долг принести, а лихву на едину четь умножить.
– Да что ты, кормилец! И так сколь тяжко платим, умилосердись, отец родной! – Он упал на колени, – Вот тебе крест, взять негде – чуть живы твоей милостью!..
