– С радостью пойду к царскому величеству твоему и постараюсь быть достойным этой чести.
Царь, предупреждённый Григорием о посещенье Маржерета, имел уже готовое предложение к капитану – он тут же назначил его начальником особой гвардейской роты своих телохранителей, состоящей из людей всяких званий и национальностей. Собственно, роты этой пока ещё не было – числилось там всего двенадцать душ, но Димитрий надеялся, что французский капитан сумеет её создать и по-настоящему обучить, организовав но иностранному образцу первую ячейку войска. Он так интересовался этим делом, что предложил Маржерету изложить письменно всё устройство не только этой роты, но и целого полка гвардии, предусмотрев все подробности – вооружение, одежду, дисциплину, – и потом зайти к нему специально потолковать обо всех мелочах нового дела.
Вечером при участии Пушкина, Басманова, Романова, Корелы и одного из Нагих было совещание о крымском походе, предлагаемом казацким кругом. Царь чрезвычайно внимательно выслушал все доводы атамана, с живостью задавал вопросы и, не высказывая своего мнения, дал слово боярину Нагому.
– Яз не просил речи, государь, – сказал тот, – а по чину зачинают молодшие – Петру Фёдорычу говорить.
– Хочу твоё сужденье первее других знать, – ответил Димитрий, сурово взглянув на дядю.
Боярин завертел головою, закашлялся, не зная, что сказать, чтобы не разойтись с царём в этом сужденье.
– Так что, великий государь Дмитрей Иванович, ты наш отец и благодетель, а мы, холопы твои верные, день и ночь тебе служить готовы, сохрани Господи, твоё…
– Не плети поклонную, Михайла Фёдорыч, – перебил царь, – говори прямо, без выдумки.
– Не одобрят бояры сего похода, – проговорил Нагой, вытирая пот цветным платочком.
– Почему не одобрят?
– Не любят воевать они, и родитель твой – помяни, Господи, его душеньку – батогами их на ратное дело подымал.
– А ты сам како мыслишь?
– Куда уж нам, батюшка, с умишком нашим лезть! Како ты повелишь, так и будем мыслить! Мы верные твои рабы!
Царь вспылил: «Без толку здесь торчишь!» – и повернулся к остальным. Обиженный боярин тихонько вышел из горницы. Слово взял Пушкин.
– Никогда, – сказал он, – Москва на степь не ходила и дорожки туда не проторила. От набегов татарских искони держали мы на зюде крепости наши, и переселенцев там селили, и казакам всемерно помогали затем, чтобы татар, и ногайцев, и калмыков били. Не откажем в подмоге и ныне, пусть ограждаются, отпор дают. Но для самой Москвы крымский хан теперь не опасен. Помним мы последний приход его при царе Борисе – постоял он на Оке-реке, посмотрел на войско наше, да испужавшись, и назад ушёл без сраженья. И закаялся более сюда ходить, ибо множество людей своих и коней по дороге растерял. Понимаем мы, что беспокоить степь нашу он всё же будет и до Белграда доходить может, а посему казакам донским любо от него освободиться. Мы можем помочь донцам деньгами и пушками, вольницу к ним пустить, но рать двинуть туда не можем. Не доброхотно наше ополченье собираться станет, скажут, что царь в угоду казакам Москву на брань ненужную ведёт! Мелкий дворянин, посадский человек от войны той не прибыток, а разоренье почует, и могут воинники отшатнуться от нас, а за ними и тягловые пойдут. Мы же властью своей первее всего на них зиждемся, и коли их потеряем, то бояре и князья тот же час воспрянут духом! Время ныне таково, что всяка неурядь супротив нас обернуться может и опасность принести! Пока вконец не утвердимся и спокою не достигнем, ни о какой войне и помышлять нечего!
– Даже если хан сюда придёт? – спросил Корела насмешливо.
– Когда придёт, то всяк увидит, что спасать царство нужно. Но он не придёт – дураков там нету!
– Яз тоже думаю, – заговорил Филарет, – что не придёт. Воевать же хана наступательно окрайные люди могут и без нашей рати: ежли соединиться всем казакам – донским, и черниговским, и запорожским, то силы будет немало. А мы поможем, чем Бог приведёт.
– Сколь горестно слышать таки речи! – воскликнул Корела. – Кому ж не ведомо, что в подмогу Крыму султан турский выступит? Но не могут казаки отказаться от сего дела – в ногаях союзника искать будем и где попало костьми ляжем, а не отступим!
– Вот, – сказал Димитрий, – Гаврила Иваныч не согласен, а яз бы с радостью в поход пошёл! Велико дело сие! Ударить но султану турскому, защитить от него христианство – заветная мечта всех рыцарей в Европе. Однако будущим летом едва ли сможем выйти – не приготовились к тому, и сразу ополченье собрать тож нельзя – треба дать время людям на местах усесться, и тогда пойдём. Необходимо и короля Сигизмунда в сию оказию втянуть, скоро посол его должен к нам приехать – с ним беспременно надо речь о сём завести.
На том пока и порешили. Корела, не получив согласия царя на весеннее выступленье, всё же остался очень доволен его одобрением и поддержкой, а Пушкин, весьма нахмурившись, предложил держать весь разговор в строжайшей тайне, не разглашая никому и не внося «смущения в некрепкие умы».
