– Верно, боярин! Вот мы и намекнём малость! Взять сих негодяев и посадить всех троих в круглую башню, где надысь всё нутро сгорело. Мы были в ней после пожара и видели: есть там на стене выступ каменный небольшой; кругом идёт – на нём можно усесться, свесив ноги. Пусть они посидят на том выступе сутки – с утра и до нового утра, а внизу-то вострых кольев набить в землю, чтобы спрыгнуть не могли. И пищи не давать![13]
Бояре единодушно захихикали от удовольствия: царская выдумка – утончённая пытка – против поляков всем понравилась. Но потом Пушкин сказал:
– Сутки не выдержат – упадут. Хватит посидеть и до вечера!
– Упадут – и бес с ними! Не шибко нужны, – ответил царь.
На той же неделе прибыл польский посол пан Гонсевский со свитою и был встречен с необыкновенной пышностью толпою бояр, войском и даже царскими дядьями – Нагими. Он остановился в особо приготовленном для него доме с роскошной обстановкой, сотней слуг, каретами, лошадьми и целым погребом вина. Весь город удивлялся царской щедрости, и многие, поддаваясь недобрым слухам о зависимости царя от Польши, тревожно насторожились. Большие чаянья возлагали на приём посла и бояре-крамольники: Голицын уверял, что король польский потребует Смоленска и Чернигова, сорок бочонков золота и отказа царя от православия, а может быть, и присяги ему, Сигизмунду, на верность. Князья не сомневались, что царь, боясь разоблачений своего самозванства, согласится на все эти требованья и таким образом покажет себя польским ставленником, готовым заплатить своим покровителям честью всей Руси и родовыми городами. Некоторые прямо предлагали воспользоваться этой минутой и учинить в палате мятеж, свергнуть вероотступного царя-расстригу; другие говорили, что народ, когда узнает обо всём, сам его свергнет, что конец не за горами… Те и другие с нетерпением ожидали событий и в день, назначенный для приёма послов, набились в Грановитой палате, а также и в прилегающих к ней залах до тесноты. Приём был учинён в самой торжественной обстановке среди роскошно одетых членов Сената и с соблюдением особо важного придворного чина московской старины. Димитрий сидел на золотом троне, уверенно посматривая на окружающих, примечая злобно-насмешливые взгляды князей. Он тоже был предупреждён о цели этого посольства – напоминанье о несдержанных обещаньях – и приятного разговора не ждал. Но твердо памятуя, что ему надо заручиться поддержкой Польши в войне с Крымом, решил быть сдержанным, не пререкаться с послом о мелочах и не давать лёгкого повода к разрыву.
В своей длинной и высокопарной речи пан Гонсевский, называя Димитрия не царём, а великим князем московским, вежливо, но определённо упрекнул его в забвении своих обетов: не токмо католической веры не держит и костёлов не строит, а ещё и духовенство польское угнетает – ксендзам, приехавшим вместе с ним, приказал в русские рясы одеться и бороды отрастить; гостей же польских жестоко наказует в угоду площадной черни! Тут посол остановился, очевидно полагая, что царь пожелает ответить на этот первый пункт обвинения, но тот молчал, дожидаясь конца речи, и Гонсевский, немного помедлив, продолжал её. Развивая мысль о том, что Димитрий всецело обязан польскому королю своим престолом, он надменно заявил, что если московский «господарь», помня это высокое покровительство, будет следовать указаниям его величества, то король Сигизмунд даст ему совет, направленный ко благу как Московии, так и Польши.
Жужжащий шепоток пронёсся по большой палате – было яснее ясного, что король, считая Димитрия своим подчинённым, указует ему свою волю и посол Гонсевский твёрдо стоит на этом. Бояре уже не ухмылялись, а с напряжённым, злобным вниманьем, примечая, как покрасневший царь кусает губы и терпеливо молчит, готовились к крепкой развязке.
– Всем известно, – говорил посол, – что король наш, Сигизмунд Третий, есть сын покойного шведского короля Иоанна Вазы и супруги его, королевы Екатерины, а потому он имеет все права на шведский престол. Но шведы, по злонамеренным козням, не признают его своим государем и выбрали себе другого короля. Да только ни Сигизмунд, ни его верная шляхта не могут снести такого оскорбленья и готовы силой оружия поддержать священную честь короля, И московский великий князь, честь коего поддержали шляхтичи в прошлом году, коли не хочет прослыть неблагодарным, должен немедленно объявить Швеции войну и рать туда двинуть. Послов же шведских, кои едут в Москву от нового короля, не принимать, выгнать вон и всемерно помогать его величеству королю польскому в этом деле. – Он опять остановился, гордо посмотрев на окружающих.
– Всё сказал, пан Гонсевский? – нервно спросил царь.
– Нет, ещё есть, – ответил тот холодно. Далее он сообщил, что его величество желает получить от Димитрия Смоленск, Чернигов и Северские земли, как было в своё время обещано в Кракове, а сверх того – миллион рублей деньгами, в возмещение расходов, понесённых королём при подмоге Димитрию в его диверсии.
Он опять помедлил, царь молчал, бояре кашляли, сопели.
