Упомянув затем, что задержка с браком Димитрия противоречит уговору, посол в заключенье просил за пострадавших в башне благородных шляхтичей и советовал выдать им вознаграждение за обиду по две тысячи рублей каждому. После всего, церемонно откланявшись, отошёл немного в сторону.
– Вот наш ответ, – начал царь, твёрдо отчеканивая слова среди наступившей гробовой тишины. – Начнём с делов божиих. Католической вере на Руси не бывать, и польским проповедникам здесь не жить! И никогда боле во всю жизнь нашу мы не будем слушать посольских речей о святой вере нашей – запомни это, пан Гонсевский! Григорий, запиши слова наши сию минуту! Что же касается молитвы приезжих польских людей, то – како ее творить и где сего убежище иметь, – надлежит вам обратиться ко владыке-патриарху, он всё укажет. Теперь – о делах наших и мирских. Мы не великий князь, как нас брат наш король польский величает, а Божьей милостью царь и самодержец всея Руси, что на латинском диалекте зовется – цезарь. И сей титул мы носим и будем носить со всем потомством нашим! Мы не выбранный подданными своими государь, как брат наш Сигизмунд, а по наследию от дедов скифетр восприявший и от императоров цареградских регалии святые получивший. А потому вправе мы почитаться старшим братом его величеству королю польскому и литовскому. Коли же ему неугодно именовать нас по законному титулу нашему, то пусть на будущее время послов своих к нам не шлёт. Сие первое. Далее, про войну со шведами мы отвечаем королю Сигизмунду что пока шведские послы не приехали – не ведаем мы, в чём дело и за что их гнать надо. Когда приедут и скажут, чего хотят, тогда и рассудим, согласья же на войну дать не можем, Ещё посол говорил здесь от себя о награде шляхтичам, нами наказанным, – согласны мы выдать им по двадцать рублёв, с тем, что завтра же они к себе на родину уедут. Далее ты сказал… О чём бишь ещё сказал он? – обратился царь к Пушкину.
– О браке с панной Мнишкой, ваше царское величество, – ответил боярин.
– Да, да! Так мы от сего брака не отрекаемся и готовы послов наших отправить к пресветлой панне вскорости.
– Радостно слышать! – ответил Гонсевский.
– А ещё скажем мы брату нашему королю Сигизмунду, что ежли он хочет пользы для Речи Посполитой и для всего христианского мира, то пусть согласится выступить с нами супротив султана турского и его холопа – крымского хана, издавних врагов Польши и Руси. Он тем имя своё навек прославит и земли немалые получит! Како мыслишь о сём, пан Гонсевский?
– Доложу об этом его величеству и Сейму, и тогда ответ будет. Лично же я буду поддерживать эту мысль перед королём. А ещё не сказал ты, великий государь, о Смоленске и Чернигове – прости за напоминанье!
– Ответствуем и на это. Грады и земли сии суть искони вечные вотчины наши и отойти от нас ни в коем случае не могут, но о деньгах, про кои посол помянул здесь, скажем, что ежли брат наш Сигизмунд Иоаннович согласье даст на турок выходить, то можем мы ещё раз о том суждение иметь. То же прибавим и о признанье нами прав его на шведский престол.
На этом деловая часть аудиенции и закончилась. По исполнении надлежащих заключительных церемоний царь, пригласив посла к своему обеду, удалился. Гонсевский ещё о чем-то говорил с Пушкиным по-польски, бояре шумно расходились по сеням и коридорам, Расчёты князей на унижение Димитрия перед послом, на уступки Польше Смоленска и постройку костёлов не оправдались – претензиям Сигизмунда был дан решительный отпор. На приёме «великого посла» они ещё раз воочию убедились, что Димитрий умеет и править, и достоинство своё держать, как настоящий царь; видели, как сбавил спеси и присмирел Гонсевский после его отповеди, и не только не намекнул о самозванстве, но и назвал в конце великим государем. Тем большую тревогу внесли в них царские речи о войне с турками – сообразили бояре, как трудно будет теперь вступить с ним в перечу по этому делу. А распускаемые Нагими слухи о крымском походе, предпринимаемом царём по хотенью донских казаков, превратились из «нелепой болтовни» в настоящую и очень страшную действительность. Того и жди, что призовут в ополченье!
– Пропадём ни за что! – горестно шептал Голицын своему брату, спускаясь с лестницы. – И не ведаем, что творить!
– Жаль Шуйского нет Василья! Он бы нашёл выход!
Открытие вновь построенного царского дворца было назначено на девятнадцатое октября – день рождения Димитрия, – и в кремле с раннего утра поднялась суета по случаю предстоящего царского праздника и большого пиршества.
Деревянное двухэтажное здание – недалеко от Спасских ворот – удивило всех необыкновенным мастерством своей архитектуры, сочетавшей высокие стены и большие польские окна с уютом русских выступов и выемок, с изяществом крылечек и восточной пышностью сводчатых, отделанных медью кровель. Богатое внутреннее убранство было в польском стиле, но иконы висели по-русски, и красивые печки с лежанками были во всех горницах, но не только не нарушали художественного единства, а и дополняли его.
