Взоры москвичей радовались бы всему этому, если бы не одна странная выдумка, устроенная царём по совету какого-то немецкого механика. На главном подъезде в открытых сенях, у дверей сидел некий железный зверь, ростом в пояс человеку, размалёванный в красное с чёрным. Голова его напоминала льва с добродушнейшей мордой, весёлыми глазами и огромными улыбающимися губами – потешная игрушка при встрече гостей. Но потеха кончалась, лишь только гости подходили к зверюге ближе. Челюсти его быстро открывались, прыгали, ужасно щелкая железными зубами и показывая в страшной пасти кровавый язык. Вся его весёлость мгновенно исчезала, глаза блестели адской злобой, и казалось, чудовище выжидает минуты, чтобы броситься на своего зрителя. Случалось же это всякий раз, когда тут проходили люди и колебали не совсем плотно уложенные половицы[14]. Многие в ужасе шарахались с царского крыльца и бежали без оглядки, бормоча молитву. Некоторые бояре сказались больными, чтобы не ходить в этот дворец, а другие прямо и решительно отказались являться в дом, где на пороге живёт сам дьявол. Патриарх, приехав со свитою на праздник, читал заклинанье, кропил чудище святой водой, а один из архиереев ударил его своим жезлом, но «мерзостный Вельзевул» не исчезал и по-прежнему лязгал зубищами. Случайно один паренёк из певчих догадался, в чём дело, и, нажимая на одну половицу ногою, заставил зверя несколько раз хлопнуть пастью – все более или менее облегчённо вздохнули и вошли в дом. Владыка немедленно и горячо просил Димитрия убрать «бесовскую потеху», умоляли о том же и бояре, царь согласился, и фигура в тот же день была спроважена в сарай. Но она никем не забылась, и в купецких сотнях, недовольных уже тем, что царь вместо именин справляет по польскому образцу день рождения, из уст в уста передавали рассказы о дьяволе, находящемся у царя на службе.
Блестящее пиршество в просторных горницах, полных разодетых гостей, продолжалось до вечера, шумные тосты, сопровождаемые польской музыкой, то и дело заставляли подымать стаканы за здоровье царя, его матушки, польского посла, короля Сигизмунда и других лиц.
Пан Гонсевский, в частном разговоре, определённо сказал царю, что всемерно поддержит перед Сеймом его желание воевать с Крымом и не сомневается в успехе, что отказ царя в постройке костёлов никого, кроме иезуитов, не огорчит и не нарушит дружбы двух государей. Но если царь хочет ещё более укрепить её, то должен ускорить свою свадьбу с панной Мнишек, а здесь, на пиру, знаменующем день его рождения, провозгласить тост за свою невесту.
Димитрий, не придававший здравицам большого значенья, встал и, подняв кубок, самолично крикнул имя Марианны. Русское «ура» и польское «виват!» было ему ответом со всей залы. Он сделал это в угоду Гонсевскому, нисколько не сомневаясь, что тост ни к чему его не обязывает, – это такое же пустое обещание, каких он в своё время немало надавал в Польше, без намерения когда-либо исполнять их. Царевна Ксения не выходила из его головы и решительно оттесняла польскую невесту. Вчера он опять посылал Отрепьева за письмом, но она всё ещё не успела написать и прислала просфору, вынутую за его здоровье. На нижней стороне этого хлебца было написано: «Благословит Бог»! – и он понял эти слова как надежду, целовал их, убрал просвирку в шкафчик, а утром, не выходя из спальни, съел её натощак всухомятку – показалось очень вкусно!
За торжественным обедом он много шутил, смехотворно рассказал, как на днях на пиру у князя Вяземского показывали ему девицу-красу, которая от страху не могла сказать с ним ни слова и едва ли оставила под собою сухое место! Охотно пил вино с боярами и панами, хвастаясь успехами в деле насаждения на Руси новых порядков и своими победами на последних скачках. Бояре дружно вторили его восторгам и подливали крепкого вина, стараясь всячески отвлечь от него Пушкина, и затеяли с последним отдельный, самостоятельный разговор.
Когда же, к концу обеда, царь достаточно захмелел и пробовал затянуть без слов, одним напевом, песенку царевны, слышанную на монастырском дворе, а Пушкин ненадолго вышел, они приступили к давно обдуманному действию. Князья Голицыны, Воротынские и другие подошли к царю с бумагою и, опустившись на колени, умоляли подписать помилованье братьям Шуйским.
– Весь мир, – говорили они, – ликоствует о великой славе твоей, государь-батюшка, одни токмо они, несчастные, слёзы льют! А любят тебя пуще живота своего! Пишет нам князь Василий, что лучше ему смерть принять да тебя хоть ещё раз увидеть, чем сидеть там без светлых очей твоих! Великую службу хочет он сослужить тебе. Умилостивись, отец наш, ради праздника твоего!
Димитрий вспомнил, что цари в день своих именин посещали тюрьмы и выпускали заключённых; захотелось и ему ознаменовать этот день какой-нибудь милостью. И решив, что князья Шуйские довольно уж поплатились за свою погрешность, он подписал указ о возвращении их из ссылки и восстановлении во всех боярских правах.
