Царский посол – думный дьяк Афанасий Иваныч Власьев – в сопровождении сорока дворян, многочисленных слуг и громадного – в двести саней – обоза приехал в ноябре месяце в Краков. Он имел назначение не только представительствовать Димитрия при обручении с Марианной, но и вести переговоры с королём о войне с турками. На первой аудиенции он, предъявив верительную грамоту, говорил лишь об этом последнем, доказывая, как умел, полезность войны для Польши.
Его выслушали молча, приняли дорогие подарки и проводили до местожительства, ничем не ответив на большую витиеватую речь. Да он – дипломат, хорошо знающий все порядки, – и не ждал немедленного ответа; это только в Москве, у Димитрия, привыкшего нарушать этикет, можно было послу вести прямой разговор с царём, обычно же нигде этого не водилось.
О браке с Марианной Власьев заговорил на втором приёме – дня через три, причём его величество изволил выразить одобрение выбору Димитрия и похвалил его невесту, а посол снова подносил разные вещи как королю, так и его приближённым. Ещё через день всё посольство в полном составе представлялось Юрию Мнишку и его дочери в доме Фирлея, со вручением собственноручного письма Димитрия и показом разложенных в особой зале богатейших подарков. Чего только не было тут на больших, застеленных парчою столах и табуретах – несметные сокровища удивляли даже видавших виды польских богачей! Кроме разных ценных тканей – венецианских бархатов, турецких шелков и персидских алтабасов – здесь на серебряных подносах были насыпаны кучами, как горох, радужно блестящие жемчужные зёрна, весом около трёх пудов. Два длинных, покрытых малиновым бархатом стола занимала серебряная и золотая посуда – кувшины, кубки, жбаны, украшенные восточным рисунком или драгоценными камнями.
Отдельно показывались предметы «высокого искусства»: золотые часы со слоном и башней на нём – когда их заводили, они играли на двенадцати трубах московскую песенку, били в бубны и колокольчики и отбивали тот час, который шёл; большой сосуд в виде птицы, высеченный из редкого уральского камня, на крышке которого помещался изящный золотой олень с бледно-розовыми коралловыми рогами; прелестный золотой корабль очень тонкой работы с парусами, каменьями и жемчугом; раскрывающийся золотой бык, внутри которого находился рукодельный прибор. Пышная толпа гостей, графов, епископов и разодетых дам обступила эту выставку, щупала вещи, спрашивала об их происхождении, поражалась зрелищем.
Особенно засматривались паны на павлина с распущенным хвостом, тонкие золотые перья которого колыхались, как у живой птицы, блестя эмалью и камнями, и удивлялись невиданной запонке с жемчужиной величиной почти в грецкий орех. Кроме того, Димитрий, зная склонность Марианны к живым зверькам, прислал ей в красивых клетках соболя и куницу. Она была очень довольна: никто в Польше не видел живых соболей. Для самого же пана Мнишка, сверх всяких вещей, был прислан ещё конь «в яблоках» с роскошным драгоценным седлом и золотой цепью вместо уздечки. Все были очень довольны, восторгались богатством и щедростью московского царя, не скрывая зависти к сияющей Марианне и её громко смеющемуся отцу.
Через несколько дней в том же доме состоялось обручение Марианны с заместителем царя, которое совершал кардинал Мацейовский в присутствии короля и всей краковской придворной знати в самой торжественной обстановке. Надо сказать, что как кардинал, так и Сигизмунд с самого приезда послов старались унизить сан московского царя и показать польскую корону выше русской: во время приёма король, приветствуя посла, не встал и даже не снял шляпы, называл Димитрия великим князем, приятелем, но не братом, Власьеву же косвенно давали понять, что он если не дикарь, то, во всяком случае, неуч, приехавший из захолустья. Во время совершения обряда Мацейовский предложил послу повторить за ним слова уставного церковного обещания жениха и стал произносить их негромко и неразборчиво по-латыни. Всем было ясно, что он хотел поставить «азиата» Власьева в неловкое положение произнесением незнакомых слов. Но, к удивлению всех, Афанасий Иваныч повторял за ним латинский текст полным голосом, не глотая буквы, как кардинал, а совершенно правильно выговаривая слова, показав тем самым знание языка не хуже самого епископа. В публике зашептались. Стоявший в задних рядах Александр Гонсевский, наклоняясь к магнату Жолкевскому, произнес тихо:
– Наши занимаются неприличной и вредной игрой. Только любовь царя к своей невесте может сносить такие выходки!
– Говорят, он в Москве прочёл пану Гонсевскому нотацию о том, как держать себя! – сказал тот вслух близстоящим.
– К сожалению, не мне, а королю и всей шляхте, представителем которых я там был. Царь не так слаб, чтобы прощать насмешки, и не будет для нашей потехи глотать скверных галушек, – ответил Гонсевский, злобно намекнув на случай, когда Жолкевский, попавшись в плен к Наливайке, съел по его приказанию целую миску испортившихся галушек.
