По окончании обрядностей посла пригласили к обеду. Он долго упирался, не хотел садиться за один стол с «царственными особами» и сел лишь после того, как сказали, что его отказ сочтут за оскорбление короля. Во время обеда он выпил заздравную чашу за короля, Димитрия и Марианну, но ничего не ел и к блюдам не прикасался, удивлённым же панам объяснил: «Не пристало послу кушать за королевским столом – мы довольны и тем, что смотрим на обед высоких государей». Поляки смеялись такому самоунижению, но хитрый дипломат твёрдо помнил, что в Москве послов за царский стол не сажают, и не хотел создавать повода к нарушению этих порядков.
Приехавших с ним дворян посадили за другой стол, со шляхтичами, в соседней зале. Они вначале хорошо помнили, как Власьев, на своём подворье, с плёткою в руках, три дня учил их пользоваться вилками и ножами, сморкаться в платочек и говорить десяток слов по-польски, но потом, после нескольких кубков вина, забыли эти уроки и, к вящей потехе вельможных панов, полезли в жареное руками, утирая усы рукавами, и громко сквернословили по-русски.
Вечером у короля был большой бал, где, в роскошных залах, при сотнях свечей, Марианна выделялась из всех гостей красотою, надменной осанкой, огромной цены нарядом и принимала почести с равнодушным видом, как должное. Никогда в жизни не видел Власьев такой величественно-гордой красавицы с возбуждённым, но неласковым взглядом и не посмел протанцевать с ней полонеза – отговорился неуменьем. Решил, что лучше держаться немного подальше – как бы чего не вышло: не показаться бы смешным, – такая, пожалуй, не забудет! И он ограничился внимательным наблюденьем, чинно стоя впереди своей свиты у колонны. Каково же было его изумление, когда сиятельная невеста, улучив минуту, подошла к нему со своей сестрой, пани Урсулой, и неожиданно заговорила по-русски:
– Здоров ли мой жених коханый?
– С Божьей помощью здравствует, ваше царское величество, – отвечал посол, не веря своим ушам.
– Поминает ли меня в речах с друзьями?
– За здравие твоё чашу подымает, царица.
– А носит ли, – спросила она тихо, – на руке перстенёк с зелёным камушком?
Посол не знал, что ответить, – он такого перстня на пальцах Димитрия не видал. Приметив его заминку, она ещё тише добавила: «Правду мне скажи!..» От Власьева не скрылась тревожная нотка в её голосе и напряженность красивого лица, ожидающего ответа. Он понял смысл её вопроса и сказал твёрдо:
– Да, царица, носит он твоё колечко!
Она чуть улыбнулась и, дружески блеснув очами, на какой-то миг преобразилась – вся гордость её вдруг исчезла, на Афанасия Иваныча смотрела не важная царица, а женщина, – и с чарующей простотой промолвила:
– Я тоже берегу его памятку! Скажи ему!
Потом подняла для поцелуя свою руку в надушенной перчатке; он принял её быстро выхваченным из кармана платочком и осторожно, едва прикасаясь, поцеловал: перед ним снова стояла величавая «царственная особа».
