На следующий день был такой же бал у Фирлея, ещё через день – у нунция Рангони, затем парадный обед у канцлера Сапеги, и так ежедневно в течение недели вся аристократия польской столицы праздновала блестящую свадьбу панны Мнишек с московским царём. Но посреди празднества Власьев нашёл время заняться и другими, «самонужнейшими» делами – наладить свою тайную осведомительную часть, без которой в польских делах невозможно было бы разобраться. Он еженощно виделся с «друзьями», сообщавшими ему за хорошие деньги последние новости из закулисной придворной жизни и даже приносившими иной раз кое-какие секретные документы. Так он узнал, что кто-то из его свиты виделся с канцлером Сапегою и, предъявив письмо московских бояр, говорил от их имени, будто царь на Руси не настоящий, а самозванец Гришка, которого скоро свергнут и повесят. Сапега, не называя имён, сообщил об этом Мнишку, а тот проболтался за попойкой одному из шляхтичей, собиравшемуся ехать с Марианной в Москву, и высказался в том смысле, что, пожалуй, торопиться с отъездом не следует. И действительно, когда Власьев спросил Мнишка, скоро ль он думает выезжать, тот ответил так неопределённо и уклончиво, что посол забеспокоился и, не жалея денег, стал собирать сведения о происходящем в столице. Вскоре он установил, что приезд московского посольства взбудоражил не только придворных аристократов, но и гораздо более многочисленные круги служилого и не очень богатого шляхетского населения Кракова. В некоторых слоях шляхты, главным образом протестантских, а также среди дворянской интеллигенции только и говорили, что о царе Димитрии, Средняя и мелкая шляхта была недовольна зажимной политикой Сигизмунда и его иезуитов, она страдала от религиозной нетерпимости, цензурного гнета и чрезмерных налогов. Слухи о молодом Димитрии, провозгласившем публично своё уважение ко всякой вере, его щедрость и образованность, а главное – обрученье с польской панной располагали к нему сердца недовольных шляхтичей. Они с удовольствием говорили о несметных богатствах московского царя, преувеличенно рассказывали о привезённых подарках и довольно откровенно выражали пожелание сменить Сигизмунда на Димитрия. Способствовала этому также и недавняя женитьба польского короля на немецкой принцессе из Австрии, в результате чего Краков заметно наполнился ненавистными немцами, которым были предоставлены всякие житейские преимущества. Был случай, что один знатный пан, Станислав Стадницкий – родственник Мнишка, на одном полугласном шляхетском собрании крикнул Сигизмунда низложенным и провозгласил польским королём Димитрия. Собрание с восторгом поддержало его, кричало здравицу новому королю и решило обратиться к нему с особым письмом, составление которого поручило тому же Стадницкому. Движение за Димитрия крепло довольно быстро – сильнейшим толчком в его пользу был, несомненно, приезд московских гостей с богатыми подарками. А исключительный факт женитьбы православного царя на католичке убедительно говорил о его веротерпимости и привлекал к нему всех страдающих за некатолические религиозные убеждения, Через какие-нибудь две недели стало очевидным, что столица находится накануне открытого возмущения и что если так пойдёт дальше, то корона Сигизмунда может быть поколеблена. Большинство знатных магнатов и прежде всего, конечно, церковников относилось отрицательно к вольнодумным идеям и к смене короля; они выступали с речами и проповедями, но не гнушались действовать и подкупами наиболее опасных противников из менее обеспеченных кругов. Канцлер Лев Сапега разразился в Сейме гневной речью, полной упрёков по адресу протестантов, и прямо сказал: «Находятся и среди нас значительные люди, и не кто-нибудь, а члены Краковской академии, которые входят в сношения с московским государем и зовут сего схизматика на польский престол!» Кардинал Мацейовский произнес в соборе нравоучительное слово с призывом не внимать смутьянам, кальвинистам и лютеранам и всеми мерами бороться с ними. «В других странах, – говорил он, – святая инквизиция таких мятежников на кострах сжигает, и только у нас их почему-то милуют!» Но всё же крутых мер борьбы с крамолою пока не принимали – побаивались ещё большего возбуждения, да и не было единодушия среди верхушки. Юрий Мнишек рассудил, что если и хорошо иметь зятем московского царя, то ещё лучше – польского короля, и тайно поддерживал сторонников Димитрия деньгами и связями. Вишневецкие, Фирлей и их партия негласно сочувствовали, а может быть, и помогали сношению протестантов с Москвою.
