К послу Власьеву явилась однажды, поздно вечером, делегация шляхтичей и от имени какого-то общества просила его принять и передать царю их письменное обращение с призывом на польский престол, Афанасий Иваныч принял гостей приветливо, угощал лучшим вином, ухаживал за ними, но, прочитав бумагу, решительно отказался взять её. Он объяснил, что не может посол, приехавший для дружеских речей с королём Сигизмундом, ратовать против него за спиною и вступать в деловые сношения с его недругами – он на это не уполномочен от своего государя. Не давая полякам никаких советов и обещаний, он осторожно расспросил их о подробностях составления письма, внимательно прочёл его ещё раз и затем, явно некстати, стал рассказывать о своём путешествии из Москвы в Краков, Хвалил зимнюю дорогу, описывал остановки, постоялые дворы и прочее, давая понять, куда должны быть направлены их стремления. Поняв его намёк, они ушли с уверениями дружбы и решили без промедленья ехать в Москву. А Власьев, не теряя времени, написал Пушкину подробное донесение, чуть не дословно приводя в нём польское обращение, и утром следующего дня отправил его с особым гонцом в Москву.
Положение создалось необычайно сложное, так что московский посол, при всей своей опытности в дипломатических делах, не мог предвидеть событий, не знал, как держать себя с разными лицами, и с нетерпением ждал указаний из Москвы. Он не удивился, услышав от самого Мнишка о дальнейшей отсрочке свадебного путешествия по случаю якобы того, что карета на санях, которую он заказал в Варшаве, будет готова не ранее как через два месяца.
Заметно переменился Димитрий Иванович с тех пор, как узнал, что царевна Ксения постриглась под именем Ольги и уехала в небольшой старинный монастырь, находящийся в городе Владимире. Он посылал туда Отрепьева с богатым приношением для монастыря и с подарком для самой Ксении – рукописным Новым Заветом в драгоценном переплёте киевской работы. На первом листе там было написано кровью: «Благословит Бог! Помяни меня, честная инока Ольга, во святых твоих молитвах! Димитрий». В середине же книги, в посланье апостола Павла (где лежала расшитая шелками закладка) были подчеркнуты многие слова: «… любовь долго терпит, милосердует, не забывает; любовь всё прощает, всё очищает…» и другие. Григорий вернулся из поездки лишь со словесным поклоном и ничего, даже заздравной просфоры, не привёз от царевны. Но рассказал, как изменилась она в лице, принимая и целуя святую книгу, как потом отвернулась, видимо скрывая слёзы, и быстро ушла в свою келью.
Затосковал Димитрий! Стал он мрачен, раздражителен, излишне резок в обращении с людьми. Работоспособность его сильно понизилась. Он снова стал посещать шляхетские пирушки, много пил там, а в пьяном виде пел непристойные песни на польском языке. Его отвозили домой и клали в постель; наутро он вставал с головной болью, ходил долгое время в халате и придирался к слугам по всяким пустякам. Он почти перестал заниматься делами, редко принимал бояр и каждый раз на приёмах издевался над кем-нибудь из них. Неприятная вялость и постоянное – с утра до вечера – недовольство всем окружающим всё больше овладевали его душою. Появились небывалые раньше поступки: он побил не угодившего ему слугу, а за обедом, когда ему показалось, что поданное пиво чем-то пахнет, выплеснул его на кафтан стольнику и с руганью прогнал его. Однажды вечером, когда Григорий дал ему в постель не ту книгу, Димитрий бросил её со злобою в своего друга и острым медным уголком переплёта рассёк ему щёку до крови. Но тут же и опомнился, вскочил с кровати, обнял его и, взяв со столика драгоценный золотой кувшин, отдал Отрепьеву.
– Не серчай! Возьми на помин!
– Спасибо, государь мой! Вельми жалуешь меня, да не в сём дело…
– Ну, чем ещё недоволен?
– О тебе скорблю! Чую – страждешь ты!.. И ведаю причину…
– Ничего ты не ведаешь!
– На царевну пеняешь!.. Но грешно роптать, коли она ко Господу устремилась.
– Да нешто она по охоте постриглась! Ради молитвы, что ли? Ничего ты не знаешь! – Он вынул из шкафа и дал ему письмо Ксении вместе с боярской грамотой. – На, чти и всё увидишь! Грозят ей, собачьи дети! Садися! Давно не толковал с тобою. Дай халат! Не хочу таиться! Тяжко на душе!
Григорий быстро прочитал обе бумаги, вгляделся пристально в боярское письмо, положил всё на стол и молчал в раздумье.
– Дивишься? – спросил Димитрий.
– Нет, дорогой мой! Всё понятно, и ничего другого и ждать нельзя было. Но кто писал сие?.. Вот о чём гадаю.
– Не ведаю.
– Сыскать бы надо!
– Огласки не хочу – скрываю ото всех: в обиде она будет, коли болтать учнут.
– Можно попытаться иначе подойти, без приказного розыску, без огласки, – И, всмотревшись ещё раз в боярскую грамоту, он прибавил: – Рука знакомая!..
– Да ну! Кого же ты мыслишь?
– Обожди, мой милый! Не нудь меня! Дай подумать, – всё изъясню тебе. Дозволь ты мне грамотку сию с собой забрать!
– Возьми, пожалуй! Но что ж ты будешь делать?
– Пока и сам не знаю, подумаю на досуге. А можно ли Басманову сказать?
– За тайну открыть можно. Но чтобы никого к допросу не тянул!
