– Понимаю, батюшка. Будь покоен – не выдадим!
– А как ты мыслишь – можно ли её из монашек вернуть?
– Не водится сего – говорят, грех великий! Тут уж ничего не поделаешь! Забывать надо!
– Конюх Матвейка, слышь, с бывшей черничкой живёт, с расстригой. Стало быть, не грех!
– Не знаю уж, как тут… Зазорно это! Но то – конюх, а ты – государь!
– Ну, и выходит, что царю здесь лишее конюха живётся!
– Забыть, забыть нужно, дорогой мой! Хотя и нелегко сие, а безобходно!
– Да яз о ней и не думаю! Не вспоминаю! Чую, что отрезанный ломоть… Так токмо, иной раз невзначай кольнёт где-то!.. Никто не знает!..
– И не пей ты вина столь много! От него ещё худче бывает! Уж лучше с девками ублажись!
– Охоты к ним нету.
– И в церковь чаще ходи, не отставай от Бога.
– Сие, пожалуй, надо, да утрева, посля пьянства, никак не встанешь!
– Не всегда пьян ложишься, – вот ныне, слава те, Господи, обошёлся. Пойдёшь завтра к заутрене?
– Пойду, давно не был. Разбуди меня.
На другой день Димитрий получил от посла Власьева извещение о том, что Юрий Мнишек не спешит с отъездом, прислушивается к разным толкам и как будто выжидает дальнейшего укрепления Димитрия на престоле. В крайнем раздражении он, едва дочитав бумагу, скомкал её в кулаке и бросил к ногам Григория. Не дожидаясь, пока схлынет гнев, он написал Мнишку резкое письмо с упрёками в недержании слова и с требованием немедленного выезда в Москву. К вечеру, когда раздражение несколько улеглось, он уже хотел было вернуть это письмо и переписать, но поленился и махнул рукою: «Наплевать, пусть читает!» Захотелось только смягчить резкость поступка перед Марианной. Вынувши лист прекрасной розовой бумаги, он сочинил ей любовное послание. Вышло оно несколько странным: упоминая о её красотах, он словно позабыл её обличье или имел в мыслях чей-то другой образ. Восторгался, например, её прямыми бровями, тогда как они были у неё немного изогнуты, или мягким альтовым голосом, ей несвойственным. Прочитав написанное, Димитрий заметил это и, конечно, понял, в чём дело, однако вместо исправленья прибавил, улыбнувшись: «Безумно люблю мою прекрасную, святую, удалённую…», но не докончил – «Марианну» или «невесту».
Шёл Рождественский пост. Дни текли за днями, зимние дни сменялись длинными однообразными вечерами. Димитрий не переставал пьянствовать на пирушках, а иногда и в одиночку в своей спальне, глубокой ночью. Один раз на рассвете Отрепьев застал его за столиком, на котором стоял недопитый кубок. Димитрий был очень бледен, но совершенно трезв. Испугавшись непонятного взгляда, секретарь хотел было уже бежать за лекарем, когда царь тихо и таинственно сказал ему:
– Сейчас она приходила…
– Кто – она? Опомнись, родной мой, туг никого не было! Не в себе ты!
– Яз видел!.. Перстом грозила…
– Царевна, что ли? С нами крестная сила!
– На посуды указала и грозила…
– О Господи!.. Да ложись ты! Успокойся! Давай раздену яз тебя. Укройся шубой!
С этого дня Димитрий стал меньше пить, пытался сдерживать раздражение, но тоска не проходила, и работать не хотелось. От безделья брал книги, перелистывал и бросал, не увлекаясь ни стихами, ни игривыми новеллами Боккаччо. Заинтересовался лишь описанием походов Юлия Цезаря, а за ним современных полководцев, изданным в Варшаве на польском языке. Жизнь военного лагеря манила его вольностью, сраженьями, свежим воздухом – он всегда любил её больше всякой другой, а теперь она казалась единственным спасением от нудной действительности.
Прошёл уже зимний Николин день, когда из Кракова от Афанасия Иваныча прибыл гонец к Пушкину с извещением о желании шляхты видеть Димитрия на польском престоле. Боярин вовсе не хотел говорить царю об этой оказии и собирался секретно написать Власьеву, чтобы всячески противодействовать таким желаньям. Но пока в течение нескольких дней он соображал, как всё это лучше сделать, обстоятельства переменились, и писать пришлось совсем иное.
