За Власьевским гонцом вскоре прибыла и польская делегация, которая была у Афанасия Иваныча, и, объяснив в Посольском приказе, в чём дело, потребовала немедленного, без всяких проволочек, представления своего лично царю. Гаврила Иваныч был уверен, что Димитрию понравится новое предложенье и он не откажется, после неудачи с Ксенией, покинуть навсегда невесёлую Москву и переселиться в Краков. Когда-то его батюшка, царь Иван, и брат его Фёдор не только не отказывались от польской короны, но и домогались её, да разошлись с поляками в разговоре о вере, требуя привилегий для православных в Польше. У Димитрия такого препятствия не будет – он к вере довольно равнодушен, – потому, видимо, его и приглашают кальвинисты; может быть, даже и сам в их веру перейдёт! Однако на домашнем совещании с Романовым, Пушкиным и Басмановым царь неожиданно высказал противоположное мнение: нельзя бросить родной народ и Богом данный дедовский престол только потому, что некие шляхтичи зовут его к себе в царство! Править же обоими государствами, оставаясь в Москве, будет невозможно – в слияние Польши и Руси, по примеру польско-литовского объединения, царь совершенно не верил. Самолично видел он разницу в жизни там и здесь и не сомневался, что если уедет в Краков, то Москва не пойдёт за ним – польским королём, а выберет себе другого царя.
– Вельми правильно судишь, государь, – сказал Филарет. – Да к тому же и в Польше не таково просто будет на престол воссесть. Жигимунд ещё не умер, и придётся его свергнуть оружной силой – какая же нам охота!
С этим все согласились и уж решили было, отказав польским делегатам в приёме, известить их через дьяка, без всякой чести, чтобы немедленно убирались домой. Но, рассуждая дале о том, как отнесутся ко всему этому московские бояре, разошлись во мнениях: Пушкин утверждал, что князья рады будут случаю избавиться от Димитрия и поддержат поляков, Романов же говорил наоборот.
– Всё разведаю вскорости, – заявил Басманов, – и не дале как через три дня доложу вам.
– Не худо бы знать и раньше, – сказал царь. – Посля завтра у нас Сенат назначен – может, там завести речь об этом?
– Нет, – ответил Филарет, – можно сделать проще и лучше. Прикажи ты сей же час позвать сюда кого-нибудь из видных – хоть Голицына аль Мстиславского – и спроси прямо. Они ещё ничего не ведают, не приготовились и, может, не подумавши-то, и правду рекут!
– Како мыслят Голицыны, – заметил Пушкин, – вперёд скажу вам хоть за год, Но не таковы они, чтобы у царя болтать, не подумавши! Сразу они ничего и не ответят – будут в затылке чесать да бороды скрести. Уж ежели хотите, чтоб сразу заговорили, так зовите Василия Шуйского – он скажет без чесанья!
– Да что ты, боярин! – изумился Басманов. – Так ли слышу?
– Так, так, Пётр Фёдорыч, не пяль глаза! Того самого князь Василия яз прошу! Что это враг – согласен яз с тобою, но ведь и другие тож не друзья. И лучше спросить главного врага, чем его подручных. Посмотрим, как он будет тут вертеться!
– Не много ль чести для Васьки? – возразил Романов. – Из ссылки да – на царский совет?!
– Чести вельми много, и ему лестно будет, но выгодно это и нам. Спрос Василья невзначай, по такому делу, может смутить его, – сего случая не скоро ещё дождёшься!
– Удружить хочешь Василью! – бросил царь с усмешкою.
– Коли так мыслишь, государь, – обиделся Пушкин, – так не зови, прошу прощенья и беру назад свои слова. Но правда, хотелось мне найти к нему лазейку – ближе подойти, чтобы запросто говорить можно было.
– Ну что ж, занятно будет Шуйского послушать, – сказал царь и прибавил опять насмешливо: – Тем паче, что Гаврила Иваныч хочет запросто с ним говорить.
Но ему понравилась необычная, несколько озорная мысль Пушкина – пригласить заведомого врага на важное совещание, и он поручил Отрепьеву немедленно отправиться к Василию Иванычу и привезти его во дворец, не сообщая, в чём дело.
– Яз всё время надзор за Шуйским держу, – доложил Басманов. – Собираются братья по ночам, речи тайные ведут, никого в горницу не пущают. Да и с прежними своими сторонниками видаются, но весьма тихо и сокрыто. Со мною здравятся низкопоклонно, в уста глядят и всяко улещают. А вчерась князь Дмитрей намекнул мне, что, дескать, пора бы им и в Сенате заседать.
– Ну, это подождут, – сказал Пушкин, – а выслушать их полезно.
Прибывший Шуйский, после поклонов и благодарностей за оказанную честь, скромно сел на табуретку и вопросительно взглянул на ближних бояр. Гаврила Иваныч ласковым взглядом и чуть заметным кивком головы дал ему понять, что этой честью князь обязан ему, Пушкину, – тот ответил заискивающим поклоном.
Затем Басманов кратко, но ясно объяснил, зачем его звали, а Димитрий, боявшийся, что Василий начнёт вилять, чтобы сообразить какой-нибудь хитрый ответ, тотчас же прибавил:
– Говори прямо, княже, как мыслишь!
