– Ой, прости, государь-батюшка! Да когда ж это яз не прямо сказывал! Вся душа пред тобою открыта – будь токмо милостив послушать! Не ведаю, как тут бояре говорили, и весть сию впервые слышу, не успел обдумать, скажу от сердца – не обессудь уж! Весть важная и государски первейшая! Твой батюшка и братец тож добивались короны польской, да не вышло. А ныне вишь ты, само счастье в руки идёт – Господь Бог благословляет тебя! И нечего тут раздумывать!
– Брать корону?
– Сего пока не говорю – треба ближе знать, в чём дело. Но коли паны обычаев наших не порушат и собор православный в Кракове поставят, то и слава богу! И надо брать.
– И расставаться с Москвою?
– О нет! Как можно! Будешь отсель Литвою править. Но, вестимо, для принятия венца королевского и показу ради приедешь хоть на пол го да, а потом вернёшься. И будет у нас едина паства и един пастырь. Немало царств под рукой твоей днесь благоденствуют – и Казань, и Астрахань, и прочие. Жигимунд тож не одной Польшей правит, а и Литвою, да ещё и свейской короны домогается. И у султана турского так же дело обстоит. По воле Всевышнего объединяются царства на земле, и предстоит ныне словенским народам…
– Постой, – перебил царь. – Так ты мыслишь, что посланцев сих следует принимать и честь им давать?
– А почему бы и не принять? И к руке допустить можно, коли они того стоят. Не ведаю яз, что за люди наехали. А ежли то паны незнатные, то чести им не давать и тебе, батюшка, с ними не говорить. Но все же не гнать их, а выслушать в приказе с толком, без обиды. Беседовать же с ними не приказным дьякам, а ближнему боярину твоему. И запись учинить.
– Не согласятся паны, – заметил Пушкин, – чтобы государь Дмитрёй Иванович, когда королём ихним будет, на Москве бы проживал. Николи не пойдут на это – напредки знаем! Царь же не может навечно к ним отъехать. Ничего из этого не выйдет! Да и они не всерьёз сие дело затевают, а лишь угрозу чинят Сигизмунду. Нагляделся яз на них в Кракове, насквозь вижу и не верю! Се – шахматный ход столичной шляхты супротив короля и езуитов. Коли мы в сию распрю вмешаемся, так, пожалуй, сами в дураках сидеть будем! Да и статочное ли дело – беседовать здесь с королевскими врагами, когда наш государев посол принят и обласкан королём?
– Кака ласка короля Жигимунда – мы знаем! – ответил Шуйский, взглянув недружелюбно и смело, уже без всякого заискиванья, на Пушкина. – Видели доброхотство его к нам, когда Гонсевский приезжал. Король Смоленск и Чернигов себе требовал, веру нашу хотел порушить и титула царского не признал! Друг ли нашему государю сей король?
– Царь-государь почитает его другом, – строго возразил Пушкин, – и не тебе судить о том.
– То верно, – согласился князь и продолжал язвительно: – Но прости, боярин Гаврила Иванович, – напомню яз тебе о службе царской. Надлежит тебе непрестанно в мыслях войну с Крымом имети. А даст ли нам король подмогу – неведомо. Вернее, что не даст, и тогда трудно будет! И чего же лучше, ежли королём польским наш государь учинится! Никому кланяться боле не придётся!
– Вот, государь, каку дружбу яз нажил у князьВасилья! – негодующе заговорил боярин, злобно блеснув глазами. – Небреженьем к службе меня на очах твоих попрекает. А делов наших совсем не ведает! Не близко стоит война сия, и король последнего слова ещё не сказал! Ну, да что ж с тебя взять! – махнул он рукою на Василья. – Сидя в курной избе с тараканами, отвык ты от думы государской, пастухом стал!
– Да простит тебе Господь за слова сии, Гаврила Иванович, – ответил князь с низким поклоном и насмешливым взглядом прищуренных глаз. – Смиренно сношу твою обиду! Но истинно говорю великому государю-батюшке: не гони приезжих поляков, прикажи выслушать их – отказаться всегда успеешь! От души речь моя – внемли старику!
Упоминание о войне с Крымом подействовало на Димитрия. Он очень хотел воевать и надеялся в сраженьях изжить свои печали и гнетущие настроенья. Вспомнив вчерашний разговор с Пушкиным о том, что посол Афанасий Власьев не встретил у короля сочувствия военным планам, он склонился к предложенью Шуйского.
Поговорив ещё немного, совещание решило не допускать шляхетскую делегацию ни к царю, ни в Сенат и поручить Пушкину и Романову обстоятельно с нею переговорить, а потом ещё раз всё обсудить на царском совете вместе с Шуйским. Пушкин сказал было, что можно бы Василья Иваныча вдругорядь и не беспокоить, но царь ответил, что князь судит дельно, и коли не откажется по нездоровью, то его и ещё раз послушают.
– Не хворость, – воскликнул князь, – могила токмо остановит службу мою к тебе, отец наш Дмитрей Иванович! – И с чувством склонил голову.
В заключение совет постановил никаких обещаний полякам не давать, кроме одного – не отказать в приёме более знатной делегации, с членами Сейма, если таковая пожалует в Москву, и немедленно сообщить обо всём послу Власьеву для «ясности в мыслях». Приехавшим же теперь шляхтичам выдать негласно по триста рублей каждому «на дорожные расходы» и не взимать с них платы за постой на посольском дворе, хотя они и не были королевскими послами.
