– Яз хочу чтобы ты не почитала меня обманщиком! Зачем мне это нужно – и сам не знаю!.. Твой родитель чтил меня вором, многие бояре и сейчас чтут, и мне сие не обидно – плевать хочу на это, но с тобою не хочу сего! – И обратился к вошедшему письмоводу: – Скажи нам, дворянин, – как звать тебя?
– Аз есмь Григорий Богданович из роду Отрепьевых, дворян галицких.
– Видишь, Ксения Борисовна, – вот настоящий Гришка, а не яз! А скажи, Григорий, почто привели ко мне царевну и давали ль мы указ на это? Не бойся – правду говори!
– Указу не было, государь, но дозволил ты князю Шуйскому девку гулящую к тебе доставить, дабы чаркой мёду с ней потешиться, со скуки. Про царевну же яз ничего не ведал, а кабы знал, то без нарочитого докладу не пустил бы. Прости, государь, недогляд мой – не спросил, из каких она будет!.. Вот-то нега дано. Да и монашка она! А привезли в жемчужном платье!
– Кто же привез её?
– Дворянин Валуев – знакомец Шуйских, в дому живет у князь Василья. И ничего не сказал!
– Извести Басманова, чтоб допросил его. Сам ты должен был обо всём разузнать допрежь меня! Ступай да впредь усердней будь. Выслушай меня, царевна! Молю тебя! Не вор, не зверь пред тобою, а царский сын!.. Постой, послушай!.. Когда твой отец задумал убить меня…
– Мой отец никогда сего не думал!
– Да ведь то всем известно! Убийцы были в Угличе и зарезали…
– Убийцы были, – перебила она горячо и убеждённо, – но батюшка здесь ни при чём! Доподлинно то знаю! Убили царевича Романовы.
– Романовы? Так ли слышу? Почему Романовы?
– Родственники они были царю Фёдору Ивановичу и хотели по родству после него на царство сесть, Дмитрей же мешал тому.
– Сему не верю! Не может быть того! Яз жил у Романовых – они сохранили меня. Зачем было помогать мне, коли убить хотели? Но ведь твой отец тоже царствовать хотел, и ему также мешал царевич!
– Ой, нет! Отец на престол сел не по родству с Фёдором, а по воле собора освящённого, что со всей земли на тот случай съехался и его выбрал. И ежли бы Дмитрей был бы жив, то опять же не его, а батюшку избрали бы земские люди.
– Неверно мыслишь! Имя Дмитрёя – сына Иванова – превыше всех стояло бы! Доселе нас не забыли, и те же земские люди по всей Руси царём признали, по всем городам и посадам с ликованьем встречали!
– Ты с польским войском шёл.
– Всё моё польское войско – менее сотни шляхтичей – сейчас на одном посольском дворе уместилось! А ещё были казаки православные, добровольцы наши – и тож немного. У царя же Бориса было войска вдесятеро боле моего, и он однажды разбил меня, да потом вся рать его нам присягнула, и мы её распустили – не хотели с оружьем на Русь идти. Москва кабы вором меня считала, могла бы просто не пустить к себе, а она с радостью встречала!
– Говорят, ты…
– Что?
– Колдун!
– Не стыдно ли тебе, разумной девице, слов таких? Сие глупцы болтают, когда боле уж сказать нечего. Яз такой же христьянин, как и ты. Никогда с колдовством не знался, и если бы ты могла хоть на малость мне верить, то готов и крест целовать, что не ведаю яз обмана ни в имени, ни в деяньях моих!
– Как?.. Ты без обмана? И опять клянёшься! Неужли ты по душе мнишь себя Дмитреем углицким? Иль клятва твоя – брехня пустая?
– А зачем мне врать тебе? Яз мог бы с тобой расстаться и николи боле не вспомнить ни о тебе, ни о мыслях твоих: думай себе что хочешь! Да правду яз люблю и не хочу, чтоб ты ушла с сей ложью в сердце, – обидно мне! Почто не хочешь выслушать меня? Яз всё, всё тебе скажу, и ты сама увидишь свою ошибку! У тебя она оттого, что совсем недавно на всю Русь кричали о Гришке Отрепьеве и меня расстригою считали. А теперь так же кричат, что твой батюшка на царевича покушался! Да яз поверил тебе, что не повинен он в деле сём, – почему же ты не хочешь поверить мне? Иль хоть послушать рассказа моего?.. Едину истину, токмо её, говорить тебе буду!
– Ну, говори.
– Не в царских чертогах вырос яз и не привык лукавить, не умею…
– Я тоже к сему не навычна.
– То вижу, а потому легче мне будет изложить. Так вот – хочь верь, хочь нет, а яз с детства, с тех пор как себя помню, царевичем зовусь. Подменён яз был у матери моей и сохранён в надежном месте. Скрывался много лет со тщанием прилежным, с трудами тяжкими, претерпел немало и, по лихости невыносимой, сколько раз хотел отказаться от имени своего, жить как смерд простой, но Господь Бог вразумлял меня к терпенью. Без его помощи никогда не вынес бы яз всех бед моих, и не случилось бы со мной того, что ныне есть!
И он вкратце рассказал ей о своих скитаньях с самого детства. С увлеченьем говорил он о монастырском гнёте, о тяжёлом первом годе пребывания своего в Польше, о вольной запорожской Сечи, геройских товарищах, умиравших за веру, о нескольких ранах, полученных им в сраженьях с татарами и поляками, и прочем, умолчал лишь о Прошке и о своей невесте. Ксения слушала сначала неохотно и рассеянно, но потом тоже увлеклась повествованием, задавала вопросы, сочувственно кивала и однажды даже воскликнула: «Сколь примечательно! Неужто было!» – а после его речи сказала, подумавши:
