Ксения Годунова! Так вот какое развлеченье уготовал ему Шуйский! Хотел выслужиться, подсунувши царскую дочку для удовольствия! На какой-то миг было польщено его самолюбие – дочь Бориса, невеста датского королевича, отдана ему в простые наложницы на ночь! Но туг же стыд и отвращенье к гнусности отбили всякую мысль о наслажденье.
– Ксения Борисовна! Неужто ты? Встань, царевна, утри слёзы – яз не враг тебе! Никому не приказывал тебя тревожить и возить! Всё сие наделали мои бояре – взыщу с них завтра. Коли не хочешь беседы со мною, не держу – езжай к себе.
Она села, осушила глаза платочком и пристально посмотрела на собеседника. Свет падал ей в лицо, и он увидел необыкновенную красавицу с умными страдающими очами под соболиной бровью и прекрасными ручками, поправлявшими головной платок. Стало жаль девушку, захотелось чем-нибудь загладить обиду, и он спросил мягко:
– А может, поведаешь – каково живёши?
– Худо живу.
– Говорили мне – в обитель ушла сиротства ради! Хотел бы очень помочь тебе чем-нибудь!
Она молчала.
– Выбирай сама, царевна, какое хошь жительство в Москве аль в иных местах и живи в довольствии.
– Не желаю помощи от убийцы матери моей! – твёрдо сказала она, сверкнув глазами.
– От убийцы? О, неправда! Видит Бог – не повинен яз в смерти их! Клянусь тебе, царевна! – воскликнул он столь искренно и пылко, смотря прямо на неё, что она снова внимательно на него взглянула.
– Клянёшься? Непонятно!. Како же могли, государя, брата моего, и матушку-царицу без твоего ведома умертвить? И дядю! И двух мамок моих!.. – И опять заплакала, закрывшись платочком.
– Да не увижу яз, – продолжал он с большой силой, – милости Божией ни в сей жизни, ни в будущей, коли виновен в злодействе сём!! Ещё осенью писал яз батюшке твоему, что никого не трону. Узнали мы об этом, когда в Москву пришли, а до того указ был вывезти вас всех из города на вотчину, куда сами пожелаете. Много скорбел о том! И кто же учинил сие?
– Тебе лучше знать… И вот сироту круглую на потеху привезли!.. О, сколь лучше бы с матушкой лежать теперь!
– Успокойся, царевна, – никакого зла тебе не будет. И не думай обо мне худа.
– Бог с тобой! Не я тебе судья, и за тяжкий грех свой ты не мне отвечать будешь.
– Сказал же тебе с клятвою, что не виновен в крови их!
– Может, и так, без тебя было. Да ещё больший грех на тебе лежит!
– Ещё больший?.. Ну да, разумею: ты почитаешь меня самозванцем!.. Так ведь?
Она взглянула грозно, но подумала и сказала тихо:
– Мне всё равно…
– А яз не хотел бы, чтоб ты ушла от меня с такой мыслью.
– Что ж тебе приболело? Разве тебе не плевать охота на мысли зряшней девки – ведь так ты думаешь обо мне? – рабы твоей последней?
– Рабы? Почему рабы?
– Брось лицемерье! К чему оно здесь? Всё – твоё, и я – твоя! Чего ещё? Делай то, зачем привёл меня.
– Прости, царевна, – сказал он с горделивой обидчивостью, – ошибка вышла. За наставленье благодарю и ни минуты более не держу – можешь уезжать к себе… Желаю здравия! – Он вежливо, с холодком поклонился и шагнул к двери.
– Назад гонишь! – крикнула она резко и раздражённо, останавливая его. – Не понравилась, видно, ликом заплаканным аль сарафаном чёрным, воем досадливым! Умаслить хочешь – слезу стереть! Силою-то неохота брать девицу – вкусу нет того!.. Разговор тоже затеял! Нужно, вишь, чтоб я не худо думала о нём!.. – Замолчав на минуту, она быстро поднялась в большом волнении, блестя глазами, и вдруг надрывно, с гневным вызовом прокричала: – Не скоморошничай! Бери прямо – хватай за груди!.. Боле не реву! Вали на лавку! Зови хлопцев, чтобы плетей всыпали!.. Но ласки!.. Ласки ты не получишь! Делай что хочешь, железом жги – величать не буду!
– Да что ты! Бог с тобою! Яз и не думаю!..
– Не думаешь? – продолжала она, не сбавляя тона. – А почто я здесь? Как без царского указу сюда попасть можно? Я тут выросла и знаю, что без слова твоего ни едина дверь не открылась бы для меня! Твои холопы меня имали, да ещё платье драгоценное принесли – отсюда взяли, – надеть велели и кокошник золотой. Вон они в углу валяются, как пришла сюда – сбросила. – И, взглянув гордо и строго, как на мальчишку или холопа, прибавила: – Не лги в глаза, говори прямо – я ко всему готова!
– Царевна! Не держу тебя – изыди с миром и забудь, что была здесь! Яз ведь хотел токмо…
– Изыди с миром?! А когда меня удавят? Ныне же повелишь? Аль до завтра повременишь – к обедне бы сходила?
– Ну как, – закипятился он, шагнувши к ней и разводя руками, – скажи, как могу уверить тебя, что нет у меня вражды к тебе! Что не велел яз водить тебя ко мне! Что не вор-самозванец пред тобою!.. Не слухаешь ты! Оскорбляешь меня!.. А я хотел…
– Не самозванец? Не Гришка? А кто же ты? Димитрий, что ли, из могилы вставший?!
Он подошел к двери и, отворив её, крикнул слуге: «Позови немедля дворянина Отрепьева!» – и продолжал к царевне:
