– Кто знает, где правда в имени твоём?.. Мне всё иначе объясняли. Не знаю я… Одно вижу: что сам ты веришь в речи свои и потому меньше пред Господом ответишь! А ежели и в сём я ошибаюсь, то ты столь хитрый лгун и лицедей опасный, что хоть кого сумеешь обмануть! И говорить с тобой не след. А может; и в самом деле ты…
– Что?
– Так, ничего!.. Отпусти меня – устала я!
– Колдуном опять сочла?
– Чтобы выйти из грязи в князи, из холопов – царём учиниться, надо иметь сугубую помощь Божию или же… или же душу дьяволу продать!
– Верно, царевна! Но допустил ли бы Господь ко святым дарам своим продавшего душу! Такие отступники не подходят к причастью, не могут проглотить его!
– Сие тож слыхала я. Но ты ведь, говорят, и не причащался уже несколько лет!
– Теперь скоро сподоблюсь! Ты узнаешь, и весь свет о том ведать будет.
– Коль в самом деле сие сбудется и ты без обмана вкусишь причастье, то… (он ждал), то я, пожалуй, ещё раз подумаю, живёт ли правда в словах твоих.
– Спасибо, Ксения Борисовна, хоть на этом! Да что же мы всё время праздно сидим? Не откажешь ли пригубить кубок вина со мною? За здравие твоё?
– Нет, хозяин, ныне сего не могу. Прикажи проводить меня, – уж к заутрене ударят скоро.
– Гнушаешься! Со мною короли чару подымали.
– Гнушаюсь, нет ли, – но пить не буду. И ты, коль не холоп, так должен разуметь чувства царевны и гнева не являть.
– Понимаю, царевна, не серчай на ласку мою простецкую! Отложим кубок до другого раза.
– Нет, не надобно другого раза. Боле меня сюда не води, оставь в покое.
– Почему же нам ещё не повидаться?
– Да ты и впрямь не басурман ли? Иль совсем забыл в чужих землях, что есть девушка? Смеешься, что ли, надо мной?
– Прости, прости, гостья дорогая! Отвык от порядков наших руссийских – в Польше иначе смотрят. Но может быть, повидаться на людях ты бы не отказалась?
– Хотенья к тому нет. И ни к чему сие.
– А яз желаю очень!
– Единый раз была у тебя, а не смыть позора во всю остатню жизнь! – сказала она грустно. – Ужли сего не чуешь? Да простит тебе Бог! У меня же мысль – постричься скоро и за упокой моих близких поклоны класть… Пусть отвезут меня.
– Прощай, Ксения Борисовна! Не смею держать тебя, но не забуду беседы с тобою. Жалею, что боле не свидимся! Может, нуждаешься в чём? Скажи – всё выполню!
– Забудь меня – вот всё, о чём прошу Да и непонятно – за что милость такая? Что я тебе?
– Впервые вижу девицу столь разумную и прямо, без страха объявившую думу свою! Доселе почитал всех девиц и жён наших московских рабами отцов аль мужей своих, стряпухами да роженицами чад многих, В тебе иное встретил! От качеств твоих душевных и лик твой вельми прекрасен – такого тоже не видал! Могу ль забыть о сём?
И опять она посмотрела ему в глаза: в недоверчивом её взгляде, на миг один, ему показалась мелькнувшая улыбка, но тотчас же лицо снова стало сумрачным, недружелюбным.
– Коханая! – сказал он нежно и просительно. – Не погневись на мольбу мою – пожертвуй мне что-нибудь на помин! Хотел бы очень сам подарить тебе, да чую, что ничего не возьмёшь.
– То верно.
– Ну так дай от себя малость какую – хоть чётки эти аль платочек! Прошу тебя!
– На память? Возьми вон наряд мой, – она указала в угол и, несколько помедливши, как бы в нерешительности, добавила: – А ещё вот это! – И вынувши из кармана небольшую продолговатую вещь, завёрнутую в бумажку, положила её на столик у окошка. – Кто дал мне сию игрушку – не спрашивай. Играть на ней я не умею, и теперь она мне не нужна. Не трогай – после посмотришь!
– Благодарю сердечно, Ксения Борисовна! Мне дорога всяка памятка от тебя.
Вошёл Отрепьев.
– Прощай! – негромко произнесла она, удаляясь к двери, и ему почудилась чуть заметная теплота в её голосе.
– Будь здрава, царевна, не поминай лихом! Григорий! Проводи царевну до кельи в обители её, а потом, посля заутрени, к игуменье зайди – скажи крепко, чтоб берегли её там пуще голов своих и всё, что токмо пожелает, выполняли бы. Коль довольна будет – милость им окажу и денег дам, а ежели обидят чем – взыщу нещадно!
Он не сразу ушёл из этой комнаты – спать уже не хотелось, в окна пробивался рассвет, и царь, погасив догоравшие свечи, выпив стакан сладкого вина, сел у стола, находясь под обаянием своей незваной гостьи – униженной царевны. Случайно увидав в углу кучку платья, вдруг вспомнил о её подарке на маленьком столике. Даже покраснел от досады на такую забывчивость. Немедленно схватил его и, развернув, с крайним изумленьем увидал небольшой турецкий кинжал, превосходной работы, без ножен – их заменяла обёртка.
А на другой стороне этой бумаги он нашёл письмо, написанное чёткими церковными буквами, какими пишут книги, и прочёл, с не меньшим удивленьем, следующее: «Милая, святая царевна! Враг твой и наш и всея Руси ныне тебя приводяще греха ради смертного. Не убойся, святая девица, голубица чистая, хотенья дьявольского и вонзи меч сей в телеса его поганые, и спасёшь ты честь свою девичью и Русь святую от поруганья бесовского. Се пишут рабы твои верные, Пречистую Богородицу за тебя со слезами моляще».
