– Не яз хозяин! Вот та и беда, что не яз хозяин! Но мы тут по указу государеву, и молчать боле нет силы. Ведаем мы, что желает государь наш грамоту писать, чтобы всех беглых, иже он простил, землёй боярской наделить, так вот, хотят бояре, чтоб не было той грамоты и чтоб земли беглым не давать! Не по сему ли случаю и руку на царя подняли крамольные князья?
– Да замолчи ты! – кричал председатель.
– Яз правду баю!
– Верно, Сергей Зосимыч! – крикнули слушатели. – Правильно!
– Зазнались князья!
– Бояре московские – вот всё зло наше! Вот ехидна!
– Во имя Господа! – возвысил голос владыка. – Молчите!
Шум постепенно начал стихать.
– Суд разбирает дело, а вы непотребно горланите! Стукайте меня! Из допросов и списков розыскных явствует, что хотели князья Шуйские народ поднять на царя и всяко его хулили, имя его поносили, но князья сего не признали. В последний раз вопрошаю их о сём и к покаянию зову! Молчишь, княже Василий Иванович? Признаёшь, стало быть?
– Нет, владыко.
– Не знаю, како ещё убеждать тебя.
– Дозволь, владыко, слово молвить! – сказал Корела.
– Нет, казаче. Помолчи лучше. Коли все глаголать учнут – како рассудим?
– Яз тут от государя, и треба сказати!
– Сядь и смирися! Видишь, бояре и те смирно сидят, а ты, простой человек, не должен быть паче их. Сядь, говорю ти!
– Не можно, владыко! Службу государеву несу яз здеся!
– Говори, батько! – неслось из зала. – Желаем! Слухаем! Режь правду-матку!
– Не речист яз и скажу мало…
– Зачинай, дядя Сергей! Держи своё! Не сдавайся! – кричали уже во много голосов, нисколько не стесняясь нарушением порядка в важном месте и присутствием высоких особ.
– Атаману уста зажимают! – громко бросил из угла Отрепьев, и это случайно выделилось на всю палату.
– Пусть скажет! – крикнул Басманов. – От слова не станется.
– Уступи, владыко! – тихо сказал митрополиту сидевший рядом архиерей.
– Ну, сказывай. Да благолепен будь в речи своей!
– Прости, святой владыко, и вы, бояре, на слове мужицком – не красно баять умею. А скажу вот что: две недели тому назад вот сей самый Шуйский Василь Иваныч на моих глазах повинную государю в Серпухове приносил, крест ему целовал и на площади всем нам вещал, что истинный то государь, царь Дмитрей Иванович. А теперь в письмах своих воровских его расстригой называет. Не может того быть, чтобы так скоро переменился княже и стал иное думать о царе. Чую – измена сия и ранее в князьях сидела, присягали они лживо и облыжно. Не жалует их государь, вот и неугоден им стал – извести хотят, чтоб своего такого посадить и все порядки по старине оставить. Вот в чем тут дело! Баяли мы про беду сию на кругу нашем казацком и решил круг за государя крепко стоять!.. – И, поднимая голос, гаркнул на всю палату: – Всей нашей казацкой силой на подмогу ему выйти и по первому его зову всех врагов изничтожить!! – Он ударил по столу кулаком так, что запрыгали перья.
– Атамане! – кричали архиереи. – Что ты! Где ты? Опомнись!
– Стрельцы московские, – громко продолжал Корела, – против нас не выйдут, за бояр – врагов царских – не встанут, то ведаем. И яз, атаман донской, здесь реку, что треба допросить подлецов, князей Шуйских, под пыткою, дабы всех протчих бояр, что вкупе с ними были и заодно воровали, выдали бы, и тогда тех, кого назовут, имать и без пощады казнить. Коли же сего не будет, то сами казаки о верности государевой промыслят! – И, обернувшись к сидящим в палате, грозно закончил: – Тогда пеняйте на себя, бояре!
– Наваждение бесовское! – воскликнул архиерей. Он ума лишился!
– Что он говорит! Он грозит?!
– Очумел казак ал и пьян с утра!
– Верно, батько! Постоим за царя! Круг порешил! Поможем! Изничтожим! На дыбу их!.. Так их!.. – кричали во всю глотку казаки, стрельцы и ещё какие-то люди, набившиеся в дверях.
Благочиние высокого места было самым вопиющим образом нарушено: соборный суд, заседающий в кремлёвской палате, в присутствии знатнейших бояр и митрополита, походил на горластую сходку нетрезвых торгашей при спорах из-за места на площади. Ничего подобного никогда не видали раньше в Москве, и ещё неделю тому назад этого нельзя было себе и вообразить. Атаман, сильно жестикулируя, говорил что-то купцу; с ним, перебивая, спорили судьи, раскрасневшийся председатель махал широкими рукавами своей рясы, призывая к порядку, а в зале орали всё громче: за казаками стали выкрикивать слова и бояре, – хаос усиливался.
– Не суд, а кабак! – крикнул князь Голицын.
– Тут дьявол ходит!
– Замолчите, хамы!
– Сами молчите!
– Святый владыко!
Никто никого не слушал, кричали со всех сторон, и казалось, ещё немного – и дело дойдёт до кулаков. Встав с места и собравшись со всей силой, митрополит громовым голосом завопил:
– Во имя Господа и государя!! Удаляю всех из палаты сей! Изыдите, оглашенные! Вон идите! Гей! Сотники! Помогите людям выйти отселе! И двери запереть!
Понемногу бояре стали молча выходить из палаты, а за ними стрельцы, купцы и прочие, но казаки не трогались с места.
– Атамане, – сказал митрополит, – вели им выйти!
