– Того не можно, владыко, Государь позволил быть в горнице всякому, кто пожелает, – не могу супротив государя творить.
– Да ведь они бесчинствуют!
– Бесчинства не вижу, а кричать боле не будут. Молчите, соколы, не мешайте!
Владыка, пожав плечами, уступил, и казаки остались. Суд продолжался без помехи и скоро закончился. К вечеру всем стало известно, что князя Василия Шуйского, дворянина Тургенева, Фёдора Коня и нескольких холопов присудили к смертной казни, а остальных обвиняемых – к ссылке в разные места.
Шуйские отделались сравнительно дёшево – всего лишь одной головою, чем казаки были весьма недовольны.
Казнь назначена была наутро следующего дня после обедни. А вечером был у царя Гаврила Иваныч с докладом о делах и между прочим сказал:
– Вельми недовольны бояре судом этим – бесчестным его считают! Говорят, не надо было атамана да купцов туда сажать. И держали себя казаки як на площади базарной, владыку хаяли, глотки драли во всё время. Придут к тебе княжата просить за Василья Шуйского. У меня уж были – сказал им, что заступлюсь за него пред тобою.
– Так теперь ты мыслишь, что надо его помиловать?
– Ни в коем разе, государь! Батюшка твой на колы их всех посадил бы. Да и Годунов бы не пощадил! И ежли яз при боярах просить за князя буду, то можно меня и обругать – порядка ради!
– Почто же двойную игру ведёшь, боярин?
– Нельзя иначе! И гак косо смотрят, а тогда вовсе откачнутся! Терять же связи с ними невозможно – надо чуять хотенья ихни, доверье хоть малое от них иметь. Моя заступа люба им будет, но казнить Шуйского беспременно нужно!
Ночью Отрепьев, помогая царю раздеваться, сказал:
– Хорошо бы Шуйских на дыбу вздернуть, як атаман на суде просил, да разузнать под пыткою о других князьях – супостатах твоих. А потом всех сразу бы и покончить.
– Может, и верно. Одначе не так всё просто – Пушкин боится их.
– Просил за Шуйских?
– Нет, стоит за казнь, но… – Он безнадежно махнул рукою, – Вертится Пушкин, как юла на доске!.. Подай халат да книгу вон ту, с застёжками, – яз посижу малость. Иди к себе, ложися… Терпеть надо!
На другой день, когда царь стоял обедню в домашней Благовещенской церкви, туда явилось несколько виднейших бояр, допущенных «к государевой молитве»: князья Голицыны, Мосальский, Воротынский, Гаврила Пушкин и другие. Чинно отстояв службу, они подошли «к царской руке», спрашивали о здоровье и сказали, что весьма просят принять их теперь же, по нужде великой.
– За Шуйского молить собрались? Напрасно говорить будете – не мы его наказуем: присудил суд, не мы и миловать будем.
– Государь, – сказал Пушкин, опускаясь на колени, – просим токмо выслушать речи наши, докучать недолго будем, яви такую милость, не гони верных рабов!
– Встань, Гаврила Иваныч! Выслушивать друзей мы всегда готовы, хоть и заранее знаем, что неугодны будут нам речи те. Идите в приёмную палату.
Вернувшись из церкви в свои покои, он не спеша позавтракал холодной телятиной с легким вином, выпил стакан горячего сбитня и направился к боярам.
– Государь-милостивец! – просил Воротынский. – Не то нам больно, что изменник на плаху идёт, а то, что засудил его суд неправедный: владыка Игнатий не токмо с боярами, а и с простыми людьми там сидел, с купчишками площадными!
– Суд поставлен нами, и позорить его не можно. Да и не перечили вы, когда мы ставили его, – то при тебе же было, князь, аль забыл?
– Не забыл, государь, да думали мы – оправдает тот суд братьев Шуйских: не верилось в измену их. Супротив же твоего сказу перечить не решались.
– А теперь верите в измену?
– Верим, государь, – ответил Пушкин, – без сумненья всё доказано, но просим мы, чтобы ты сам судил князя Шуйского, и како повелишь с ним быть, так и будет.
– Мы согласны, – ответил царь, – с тем, что суд решил, и приговора его не меняем.
Тут все опустились на колени, и Мосальский произнес:
– К милости твоей вопием, государь великий! Испокони веков Шуйские верны царям были и теперь вины своей не признали, твердят о верности тебе. Бог ведает, государь, где правда в деле сём! Легко…
– Встаньте, бояре!
– Не встанем, пока не скажем всего твоей милости! Легко голову снять, да после не приставишь! Беда, коль воров миловать, но ещё хуже – невинных казнить! В деле сём твёрдости нету: холопьи показанья под пыткою невысоку цену имеют. Оклеветали князей мастер Федька Конь да Тургенев, кои от их княжья имени воровские делы творили. На суде же доподлинно всего не разобрали: кричали злобно и безбожно, и суд те крики похабные слушал и по ним решал дело. То кровная обида, государь!
– Смилуйся, государь, Дмитрёй Иванович! Прикажи Василья в ссылку угнать вместе с братьями. В лесной глуши он сгниет безвестно и во грехах своих покается.
– Встаньте. Не люблю, когда на коленях! Садитесь на скамьи и расскажите всё, что ведаете о князьях Шуйских, – знать бы, за какие заслуги миловать!
– Недосужно говорить-то, государь. Их уж, почитай, на площадь вывели.
– Ничего, говори, послушаем!
