Воротынский, сколь возможно короче и быстрее, стал излагать прежние заслуги Шуйских, царь слушал, задавал вопросы. Время шло, обедня во всех церквах давно кончилась, и, по расчётам Димитрия, казнь уже должна была вскоре состояться. Он ни в коем случае не хотел миловать Шуйского, но хотел схитрить, а потому продолжал разговор, тянул время, чтобы дать помилованье, когда будет уже поздно.
А на Красной площади творилось в это время следующее. Уже с утра теснился народ у Лобного места, приехали родственники, многочисленные друзья и свояки осужденных, было много челяди князей Шуйских, попов, торговцев, особенно шубников, так как князья в своей Шуе на вотчинах занимались шубным промыслом и водили большие знакомства с купцами. После обедни вывели на площадь приговорённых и поставили на большом помосте, но видимо не торопились с делом: палач и его помощник о чём-то тихонько разговаривали, долго не приходил думный дворянин, назначаемый для присутствия при боярской казни, а когда пришёл, то разъяснил, что начинать нельзя, так как при исполнении приговора соборного суда должен быть ещё один из судей-бояр, но его о том не известили и теперь из приказа за ним послали. Через полчаса судья приехал, поговорил с дьяком и дворянином; все трое внимательно посмотрели на полную народа площадь, прислушались к доносившимся говорам – крики были не в пользу Шуйских, – взглянули на Василия Блаженного, на ясное небо, пересчитали осуждённых и приказали дьяку читать приговор. Тот, истово перекрестившись, не торопясь, развернул большой свиток и, ставши лицом к толпе, начал чтение. Обычно эта процедура проходила в несколько минут: чтец внятно говорил о главной вине казнимого, затем, быстро пробегая неоднократные повторенья его звания, имени, отчества, останавливался немного на показаниях, данных на допросе под пыткою, остальное же если не пропускал совсем, то бормотал, как церковный причетник, умеющий сказать сорок раз «Господи, помилуй» в одну минуту Но в этом случае дьяк читал медленно, немного даже нараспев и тем не менее настолько неясно, глотая какие-то буквы, да и притом столь негромко, что даже и близко стоящие слушатели – родственники и друзья Шуйских – с трудом понимали читаемое, огромная же толпа не разбирала ничего. Перед самым концом длинного, тягучего чтения боярин-судья сказал:
– Худо читаешь, дьяче, – яз ничего не уразумел. Чти сначала, да не торопись!
– Слушаю, боярин, – ответил дьяк с поклоном и принялся читать сначала всю бумагу тем же самым непонятным, негромким голосом, что и в первый раз, но ещё медленнее, чаще останавливался, как бы не разбирая текста, кашлял, утирал рот платком, крестился, оглядываясь на церковь. Толпа народа, припекаемая уже высоко поднявшимся солнцем, не понимающая причин затяжки, роптала на волокиту, выкрикивая ругательства по адресу дьяка. Осуждённый Фёдор Конь, измученный на пытке, после которой он два дня ничего не ел и не спал, не смог стоять так долго и сел на землю, прислонившись к загородке помоста, безотрывно смотря на топор, воткнутый в плаху. Боярин хотел было поднять его пинком ноги, да, видимо, раздумал, махнул рукою: упадет, пожалуй! Холопы мучительно переминались, ожидая ужасного конца; народ кричал сильнее. Но наконец большая грамота была прочитана, и надо было приступить к работе палача. Думный дворянин тут сказал:
– Начинай с холопей, князя посля всех возьмёшь.
Челядинцы стали подходить к плахе: они крестились на собор, кланялись в пояс на четыре стороны, говорили коротко прощальные слова и склонялись под топором. Фёдор Конь, когда дошла до него очередь, обратился к народу с речью: нервным, сбивчивым языком и хриплым, больным голосом долго говорил он о своей жизни, о работах по церквам и монастырям, о своих детях, которых он обучал мастерству, о своём отце и дедушке, о деревне, где родился, и тому подобном, не имеющем никакого отношения к его казни. Голос его совсем иссяк, был едва слышен, как шепот, губы дергались, он забывал нужные слова, путался в них, но не умолкал, явно желая продлить, сколь возможно, остаток жизни. В обычном случае его давно схватили бы и казнили, но теперь терпеливо ждали, пока кончит, не прерывая. А когда он наконец замолчал, дворянин спросил его:
– Всё сказал, Фёдор Конь?
– Нет, – прошептал тот, – ещё хочу. Испить бы!
У палача нашлась вода – брал с собою для мытья рук; дал ему глоток, и несчастный Конь продолжал истерическое, никому не слышное бормотанье, до полного истощения. Помощник палача поддержал его, не дал упасть и быстро перекинул к плахе. Вслед за ним подошёл Тургенев и после поклонов сказал твёрдо: «Кончай скорее!» – снял кафтан и всем своим грузным телом сам лёг на обильно политое кровью место. Очередь была за Шуйским.
– Почисти плаху, – сказал судья, – не можно князю в холопску кровь ложиться!
Палач стал тереть плаху тряпкою, поливая водою, делал это медленно, не спеша, как будто собирался мыть до вечера, но, наконец, вымыл, и дворянин, подождав ещё чего-то некоторое время, сказал Шуйскому:
– Прости, боярин-княже!
