– Ну, Бог простит! Отходчив яз – не сержусь на друзей! Заслуги ваши помню! Да впредь сторожней будьте – без разговору со мной больших дел не начинайте. Однако пора и домой. В середу заходите ко мне – об игрищах потолкуем. Здравы бывайте!
– Обожди, государь, – сказал хозяин, – коней оседлают. Проводим тебя – не можем отпустить ночью без охраны нашей. И хлопцев поднять надо – четверо тут живут со мною в задней половине.
– Не много ли народу подымаешь?
– Чем боле, дорогой наш, тем лучше – беспокойное ныне время.
Через полчаса царь, в сопровождении вооружённых казаков, въехал в кремль, вызвав крайнее удивленье у стороживших Никольские ворота стрельцов, и, дружески попрощавшись перед своим крыльцом с атаманами, проследовал с Отрепьевым во дворец. Несмотря на поздний час, там, видимо, никто не спал – беспокойно ждали его возвращенья и встретили с радостными лицами, освещая путь канделябрами.
Пушкин вышел на лестницу – он был очень взволнован, но Димитрий быстро его успокоил, сказав шутливо, что на всяк чох не наздравишься и что всё обстоит благополучно, но он очень устал, ужинать не будет, а пойдёт спать, расскажет же обо всём завтра утром.
Раздеваясь в своей спальне, он между прочим промолвил Отрепьеву:
– Кабы монахи их не подслухали да не донесли бы – показали бы они толстобрюхим, где раки зимуют!
– Досадно, что так вышло, – ответил Григорий. – Дурачьё атаманы – не могли схорониться от послуха, развязали языки! А не худо бы бояр порезать малость пользы твоей ради! Теперь такого случая уже не дождёшься!
– Не выступят?
– Крепки они на слове своём, да и напужал ты их.
– Ну и ладно!
– Ладно, дорогой, да не очень: князьям показать палку всё-таки нужно. А может, дозволишь ты мне с атаманами побаять? Сумею яз намёк им дать, без чужих ушей, что ты рад был бы бояр уполовинить, да держишь то в тайне – вслух сказать тебе нельзя. Науськаю малость – тогда выступят…
– Утрева кафтан надену синий с отворотами и пояс серебряный персидский – приготовь мне, – сказал царь, не отвечая на вопрос.
– Слушаю, батюшка, приготовлю.
– А как ты думаешь, ежли бояр заставить надеть перчатки, чтоб грязных рук не казали, – будут они носить их?
– Коли прикажешь, так будут. Да не надо мелочами досаждать им, а лучше прямо за жабры взять. Дозволь ты мне с казаками…
– Принеси мне взвару яблочного, – перебил Димитрий, – что-то пить охота.
– Сейчас, родной мой.
Через минуту Отрепьев, поставив на столик у постели кувшин с напитком и несколько помявшись, спросил:
– Так как же, Дмитрей Иванович, – изволяешь, что ли, мне с атаманами говорить и всё устроить?
– Не докучай вопросами – сам разумей! И спать иди!
– Стало быть, позволил? Добре!
– Что добре? Ничего яз не позволил, и ты ничего про меня не выдумывай!
– Как прикажешь, государь, так и будет! Не велишь – и кончено! Боле не спрашиваю. Покойной тебе ночи!
Но вместо ночного покоя тяжёлое раздумье свалилось на голову Димитрия Ивановича и отогнало сон. Он вернулся к разговору с казаками, вспомнил их доводы, недовольство, свою неловкость перед ними, когда не знал, чем объяснить милость к Шуйскому, и задумался. А не правы ли были атаманы – эти преданные ему воины – в своих хотеньях?.. Да, страшную диверсию задумали свершить, и уж конечно в Европе просвещённые паны, в роде князя Радзивилла или отца Савицкого, ахнули бы от изумленья! Но есть за границей и другие люди, что смотрят иначе, – крепкие и хитрые политикусы, как Лев Сапега или Рангони: их ничем не удивишь, разве что крайней глупостью – любят смеяться над дураками! И влияют там на шляхту именно они, а не учёные писатели; их, а не поэтов слушает вся Европа. А они (он сам то слышал!) доныне короля французского Карла добром поминают за резню этих – как их? – гугенотов, в день святого Варфоломея!.. То так!.. Но там, во Франции, вся суть была в иной вере, и король выступил в защиту своей церкви. У него же, Димитрия, такого оправданья нет, и всё выступленье было бы похоже на простой казацкий разбой!.. Однако что ж из этого? И пусть будет разбоем! Ежли бы всё случилось без его ведома, внезапно, на рассвете, может быть, он был бы свободен от всяких нареканий – никто и слова не сказал бы! А он потом втихомолку отпраздновал бы освобождение от ненавистных князей!.. Но когда его втянули в это дело самолично, то позволить такое выступление он, конечно, не может! Как оправдаешься за этот срам и ужас перед Пушкиным, Романовым и перед своей матерью, которая на днях приедет? Со стыда сгоришь!..
