– Благодарствую, владыко, – сказала она, не вставая, – по Божьей милости здравы мы и ни в чём нужды не видим.
– А может, усподобишь, святая мати-царица, побеседовать с тобою – вельми жажду словес твоих блаженных!
– С радостью готова, святый владыко, – много наслышана о премудрости твоей и подвигах духовных. Садися!
Насмешливо взглянув на неё (знаем, мол, что ты дурёха!), он елейно заговорил о монастырской жизни, о трудах и лишениях, несомых братией во имя Господа, о мирских соблазнах, смущающих иноков, и о бесовской греховности новой народной жизни. Печалился он о падении добрых, старых нравов в народе, пьянстве, распутстве и неповинности властям; рассказал, как монастырские крестьяне стали огрызаться на посланных к ним сборщиков, как одного из них даже побили, а потом виновных в этой «лютости безбожной» не выдали для наказанья плетьми. Не без злости жаловался архимандрит на плохие времена, когда монастырь не может взять с мужиков собственного своего оброка, и на богомерзкие слухи о том, что будто бы в Москве хотят наделить боярской и монастырской землёю беглых холопов, вернувшихся с Украины, и простить им кабалы. Он сам, встревожившись слухами этими, в Москву ездил, справки наводил, да толку не добился: видел и молодого государя (вот красавец – весь в батюшку! – пошли ему Господь многи лета!), но говорить с ним не пришлось – оттёрли бояре, а молокосос Басманов так прямо изрёк: «Проходи, отче, – родственники Шуйских государю ныне не нужны!» И вот он, игумен, умоляет царицу-матушку заступиться перед ангельски светлым сыном своим за обитель Троицкую, ибо ежели земли будут отымать, то в нищету впадёт храмина преподобного Сергия, чудотворца всея Руси.
– Так ты, владыко, из роду Шуйских? – спросила Марфа.
– Сродственник им по матери. Видались не часто, но любили обитель нашу князья благочестивые, не забывали милостынею и ныне помогли бы нам, да, слышь – в опале сидят, прогневался на них государь наш.
– Слыхала и я про то, – говорят, на живот его покушались, да он помиловал их, не казнил, по доброте сердешной.
– На галицкие земли, бают, угнали их, в деревне там живут. Зело скорблю о том и о грехах их Господу молюся.
– Скорбишь, что в ссылку их погнали?
– Как можно, царица-матушка! Сокрушаюсь, что князья изменниками стали! Совратили их Мосальские да Тургенев Петька. Не ведаю, како на розыске доводчики на них казали, но, одначе, слышал, что вины за собою они не признали.
– Не признали, говоришь? А что же отвечали?
– Тебе, видно, всего-то не сказывали? Шуйские на суде рекли, что царь-де у нас облыжный, не сын царицы Марфы, тебя то есть, а монах-расстрига из Чудова монастыря – Гришка Отрепьев, и что они, Шуйские, за правду сию стоят и умереть за неё рады будут. И то не вина их, а заслуга перед всем православным миром. Князь же Василий Иванович и перед плахою клятвенно сие подтвердил.
– Кто же говорил тебе такие вести?
– Сказывали люди вернейшие, иже во время казни у самого Лобна места стояли, всё видели и ушами своими то слышали. Князь на всю площадь возгласил: «Умираю за правду от бесовского царя-расстриги!» – и лёг на плаху, но тут пришла милость от царя, и князь вживе сохранился. Умолили бояре государя, и в самый последний час простил он князь-Василья – бают, всю ночь они, бояре-то, на коленях перед царской опочивальней стояли, а утрева просили царя всех их вместе с Шуйским казнить аль в монастырь отпустить, коль сердце царёво не смирится. И множество народу всяка чина, со епископы, было там, весь кремль заполонили – яблоку упасть негде! И все люди вопили и стонали слёзно за князь-Василья перед царём, а иные и угрожали зело, и тогда царь даде милость свою. Сказывают, преподобный Сергий в нощи к нему приде и повеле ту милость явить. Разведал же аз обо всём, егда в Москву за справами ездил, всего через три дни, како сие было. А донесли на Шуйских холопы ихние, подслушавши разговор княжий с Петром Тургеневым, иже казнён теперь: Петька же сей на допросе всех выдал Басманову – в большой чести ныне малец безродный, – и вот угнали Шуйских!..
– И добре сотворили!
– Истинно так, царица! Да токмо не миновали сим беды неизбывной, иже над царём довлеет: не едины Шуйские, а вельми многие на Москве такожде думают – почитай, пол-Москвы, а может, и вся столица царя расстригою считает и свергать его охоту держит, поляков же его и казаков разбойных взашей гнать хочет. Боязно нам за государя, как бы и его не обидели!
– Мне иначе про Москву говорили.
– Можа, и неверно реку – кто знает? Не на очах творится, но бают люди, что ксендзы польские, иже с царём приехали, веру нашу поносят и скоро свои костёлы строить учнут, что казаки ежедень народ грабят и поджигают, бояр режут и святых черниц насилуют, а паны польские круля своего на Москву ждут. Царь же с невестой польской, с еретичкой, в Литве обручился по латынскому обряду (он и сам ихней веры!), и егда она приедет, то поляки – родичи его – править нами будут, обители святые разорят, церкви порушат и православных в латынство обратят.
