Однако не всё потеряно, и при желании можно было бы… Сейчас Григорий брался поправить дело – неплохую кутерьму измыслил и, без сомненья, сумел бы подстрекнуть казаков, да ишь вот – позволенья допрежь того запросил: не разумеет, что надо всё сие по своей воле творить и никаких изволеньев не спрашивать! Уж на что близкий человек, а и тот не понимает его хотений!.. Тяжело всё это, и неприятно думать о том! Надо гнать такие мысли, не распаляться ненавистью к боярам, а искать друзей и в их среде. Но он давно это делает, да мало толку, продолжать же нет охоты – жить в окруженье глупых, чванных князей, льстивых поклонов и кадильного дыма он больше не желает, и приноравливаться к боярским вкусам у него больше нет сил! О, сколь противно!.. Но казаки ныне дали ему урок изрядный – показали, как нужно обращаться с боярами. Атаманы не перенимают боярских навыков, считают своё обличье не хуже княжьего, а нередко являют его и вперекор боярам, не скрывая вражды. Разве он не может поступить так же? Покойный батюшка никому не подражал и не угождал, а сам всех учил! Разве он, Димитрий, не такой же государь? Угождая боярам, не унижается ли он в их глазах чуть ли не до холопства? Он стремится быть во всём как надлежит русскому царю – но кому сие нужно? Народу до сего дела нет, – народ любит его безгранично, казакам поведенье его явно не нравится, бояре же, без сомненья, смеются над ним. Не пора ли бросить глупые стремленья и боле у князей не учиться? Не стыдно ли? Не жалкий ли он актёр, мальчишка – именно мальчишка, вышедший «из грязи – в князи», как сказала царевна! Довольно!.. К чёрту всё это!.. Он – царь всея Руси и таковым покажет себя перед всем светом! Будет не боярским учеником, а учителем их и самим собою!..
Отныне всё, всё в его жизни будет по-другому! И время своё он будет проводить иначе: конские скачки, охота, гонки на лодках и прочее войдут теперь в каждодневный обычай; всякие празднества будут устраиваться не в кремле, а в городе, при всём народе, у себя же дома он станет задавать балы с танцами, музыкой и разными играми. Старую боярскую Думу преобразует в Сенат и будет там ежедневно заниматься делами, постарается держаться ближе к казакам и, наперекор боярам, начнёт вести себя так, как им не нравится. Он отучит их от мерзких привычек, обреет им длинные бороды, снимет дурацкие шубы и горлатные шапки, заставит носить лёгкое платье, перчатки, шпагу… Он покончит с вековой московской кислятиной! Построит себе новый дворец, со светлыми, просторными комнатами, – нельзя же принимать Марианну в этих полутёмных клетушках, провонявших ладаном и пылью!
Заснул царь очень поздно и впервые проспал обедню, но нисколько не пожалел об этом и не испугался такой вольности, а наоборот, вспомнив, как его отсутствие в церкви не понравится попам и боярам, сказал вслух, махнув рукою: «Чёрт с ними!» – и, позвав Григория, стал одеваться.
В тот же день он, к удивлению бояр, отдал распоряжение о постройке в кремле нового деревянного дома для себя и Марианны, со всеми удобствами, на польский образец.
Не сразу новый царь был признан всей страною – к далёким окраинам вести в летнюю пору доходили не быстро, а потому запоздалые сообщения о присяге отдалённых городов царю Димитрию продолжали всё время поступать в Москву.
В некоторых северных городах узнали о смерти царя Бориса и его сына лишь из официального извещения нового правительства, объявленного особыми посланцами в особой обстановке. Купецкие люди Великого Устюга, Каргополя и других мест отнеслись к новости весьма спокойно, чтобы не сказать равнодушно; торговые их прибытки переворотом не задевались, об остальном же они помышляли весьма мало, но все же постановили послать в Москву выборных для приветствия нового царя по случаю венчания на царство. Поздно узнали обо всём и на Урале, в Прикамье и на Нижней Волге – туда в это время года путешествовали водою, медленно плывя по теченью рек. Но не везде на Руси происходило признанье новой власти так спокойно, как на севере. В Астрахани заправилы города готовились, согласно старой грамоте царя Бориса, к борьбе с самозванцем Гришкою и встретили московских послов решительным сопротивлением. Воевода, его дядьки, архиерей, попы, часть стрельцов отказались от присяги и были поддержаны купцами, напуганными ложными слухами о переходе заморской торговли в руки иностранцев. Но немногочисленные казаки, рыболовы, мелкие торговцы, а также вольные люди из беглых, руководимые каким-то стрелецким сотником, явившись однажды утром на владычный двор и разгромив воеводино жилище, сбросили с крутой горы в Волгу приказных дьяков и защищавших их челядинцев, связали воеводу Сабурова и архиерея Феодосия, «ругаше их мерзко», и отправили в Москву «пред очи государевы». Измученные долгой дорогой, они через месяц были доставлены в столицу и предстали перед царём – воевода упал ему в ноги, умоляя о милости, и был прощён, а Феодосий прямо сказал царю, что считает его самозванцем, и на вопрос, почему он так думает, ответил:
– Царевич Дмитрей убит в Угличе, доподлинно то ведаю.
