– Ты в добром ли разуме, владыко, что таки речи про царя глаголешь? Не забыл ли, с кем видишься?
– Прости, прости, любезная царица! Но не аз глаголю то, а люди московские рекут, вот приедешь – сама услышишь! Как на духу тебе открываюсь, пользы твоей ради, – никто не слышит нас, не осудит! Может, не всё тут правда Божия, но ведь без огня и дыму не бывает…
– К чему ты, отче, речь свою ведёшь?.. Куда гнёшь?..
– О счастье твоём пекуся, дорогая мати преподобная! Токмо о тебе в молитвах помышляю!..
– Говори прямо, владыко. Отвыкла я за годы монастырские от речей хитростных – не разумею тя!
– Ненаглядная наша матушка, солнышко руссийское! Супруга государя Ивана Васильевича! Едина ты у нас осталась настоящей царицею – тебе самой на престоле сидеть надобно, а грозит тебе беда неминучая!.. Выслушай старца, на краю могилы стоящего! Ведомо всему свету, како убиен бысть сын твой царевич Дмитрей в Углич-граде, и ныне не верят люди сему царю-самозванцу. Скоро, скоро свергнут его со престола, а вместе с ним и тебя, мати чистая, не пощадят, коли признаешь его сыном своим! Но ежли отвергнешь богоотступника сего, то вся Москва величать тебя будет, на престол царёв посадит, и тогда…
– Постой, отче! Ты хочешь, чтоб я на завтрашней встрече не признала бы Митю за сына своего? Так ли?.. – спросила Марфа удивлённо и беспокойно, всё ещё не веря ушам своим, с трудом догадываясь о хотеньях игумена.
– Да ведь какой же он тебе сын – Митя? Давно всем ведомо, где твой Митя, – помяни его, Господи, во царствии Своём!.. И надлежит тебе спасенья ради…
– Довольно, отче! – перебила она раздражённо. – Слухала тя по неразумию моему да по седым власам твоим – грех тяжкий с тобою на душу приняла. Господи, прости меня, бедную, – осенила себя крестом монахиня. – Отыди от меня, сатана!
– Святая царица! Не сатана, а друг верный глаголет ти! Подумай! – Он наставнически-строго, в упор посмотрел на монахиню, но она не смутилась, уже поняла до конца, в чём дело, и отвечала с достоинством:
– Царь Борис зимою в Москву меня возил, умолял отказаться от Митеньки, а потом чуть гладом не уморил, да я не отреклась! А теперь, когда Митя на престол свой воссел, ты хочешь мне беды такой! Не хочу боле слухать тебя и баять с тобой! Оставь меня! – И гневно отвернувшись от старика, она воззрилась на большую икону.
Царица нисколько не притворялась в материнских своих чувствах и не разыгрывала ложной роли: со времени разговора с царём Борисом, когда она почуяла, что он и сам не вполне уверен в смерти Димитрия, когда увидела, с какой настойчивостью и тоскою добивался он её отреченья от царевича, как вышла из себя Мария Годунова при отказе в этом, она более не сомневалась в чудесном спасенье своего сына. Не расстриги же, не проходимца какого-то боялся царь, а законного наследника, сохранённого по воле Божьей на благо ей, безвинно угнетённой, и в отомщение Борису! Приём, оказанный Димитрию на Руси, и подхалимство бояр перед нею в дороге подкрепляли её уверенность в своём счастье. А тут какой-то старый монах хочет разбить все её, уже сбывающиеся мечты и смеет ей в лицо говорить всякую гнусь про царя! Или она уж не царица?!
– Проклят будь язык твой бесовский! – сказала она сердито и громко. – Вон от меня изыди, негодяй!
– Тебя самое скоро проклинать будут!
– Ты ещё грозишь мне, годуновский прихвостень! – вспыхнула Марфа, вскочив с места. – Свояк лиходеев Шуйских! Завтра же скажу царю про измену твою! Казнят тебя!.. Чего стоишь? Вон пошёл!! – кричала она в голос так, что было слышно на дворе – Чтобы и духу твоего тут не было! И боле на глаза мне не кажись, пёс смердящий!.. Анафема тебе! На дыбу всех вас!..
Но архимандрит нисколько не испугался её, не упал в ноги, а, поправив золотой нагрудный крест, взглянул уверенно и бессовестно – очевидно, знал, что делал…
– Матушка-государыня! – заговорил он неожиданно вкрадчиво и заискивающе. – Не гневись на речи стариковские – затворившись от мира, отвыкли мы от пониманья многого! Плюнь на старичишку неуменного! Забудь слова мои! Шёл к тебе с дарами малыми от обители нашей, да бес попутал на разговоре! Прости, святая голубка! Вот прими, молю тя слёзно, на помин от меня, раба твоего недостойного, толику скудную!
И он достал из кармана сафьяновый мешочек с шёлковой подкладкою, из которого вынул длинную нитку необыкновенно крупного и редкого по красоте жемчуга и, не торопясь, положил её на стол. Матовые перлы играли всеми цветами радуги, переливались, ласкали взор. Ничего подобного Марфа никогда не видела: такой прелести даже среди богатств её покойного мужа – царя Ивана – не было.
– Во всей Руси, – продолжал игумен, – и во всех иных христианских землях такой нитки нет! Токмо у султана турского есть подобна ей, а боле ни у кого! Покойная царица Мария Григорьевна в дар принесла её обители нашей, а мы тебе дарим с поклоном земным. Прими, мати любезная, не огорчай отказом!
– Я монахиня, – сказала Марфа, не отрывая жадного взгляда от драгоценности, – мне сие ни к чему…
