Он заговорил о том, что, прежде всего и больше всего, желал бы видеть умиротворение внутри страны, чтобы люди были друг другу братьями во Христе и помогали бы в тяжкий день. Он полагает, что день этот теперь настал, и раньше всего он пришёл для преславного боярства руссийского, которое, без сомненья, явит всему миру своё благородство и лучшие чувства в сие трудное для государства лето. Оно, боярство, не откажет в помощи возвращающимся восвояси беднякам, бежавшим в своё время от голода и ужасов Борисова царствования. Бояре, конечно, понимают, что без таковой помощи невозможно водворить спокойствие на Руси. Далее он, волнуясь, упомянул о том, что на первых же порах своего царствования был огорчён злодейским заговором некоторых бояр, причём следствие выявило недовольство их новыми порядками царя. Он далёк от мысли винить всех бояр в сочувствии мятежникам, но говорит прямо, что со многими старыми обычаями, давно оставленными в других странах и мешающими правильной жизни, треба расстаться.
– Отстали мы, – говорил царь, – от монархий зарубежных – там науки процветают, книги печатаются, учёные мужи в университетах и коллежах молодых людей обучают, а мы до днесь во тьме сидим! Надо нам не презирать заезжих иностранцев, а добра разума и премудрости книжной от них набираться. Но отныне не будем мы являть различья промеж людей русских и пришлых – «несть бо иудея и эллина пред милостью Божией», како во Святом Писании сказано, и всяк человек, добро творящий и на миру полезный, сердцу нашему равно любезен станет и от обиды защиту верную найдёт. Нову жизнь зачинаем, чада мои любезные! И прося Божьего благословенья на трудный подвиг наш, взываем мы к сердцам вашим – да избывнется рознь зловредная! Да возлюбим мы друг друга, яко истинные сыны святой Христовой церкви, и вместе с нею от всей души воскликнем: «Слава в вышних Богу, на земли мир и в человецех благоволение!»
Речь эта, сказанная с большим подъёмом на чистом московском говоре и сопровождаемая величаво-красивыми жестами, произвела сильное впечатление на всех слушателей, особенно же на некоторых, понимающих русский язык поляков.
«Первый московский государь – не татарин, – говорили они, – не уступит ни польскому, ни французскому монархам!» Но русские люди, хотя и чувствовали в Димитрии прирождённого царя (ибо кто же ещё мог так рассуждать?), всё же не могли отделаться от потрясения, вызванного необычайной новизной: слыханное ли дело, чтобы царь во время своего венчания говорил посреди собора, нарушая богослужение, светскую речь к народу! Объяснял бы всем, как он, русский самодержец, собирается править страной?! Чтобы царским словом своим равнял православных с еретиками! Обещался бы попрать дедовскую старину и заимствовать от иноверцев их проклятые порядки! Да ещё ссылался при этом на места из Святого Писания! И что это будут за порядки? Чего ждать от нового царя и всех его польских заносчивых любимцев?.. И как это владыка-патриарх позволил им войти в церковь?.. Царь зовёт к миру, но какой же мир с казаками, когда, сказывают, зарезать нас хотели!.. Говорит о подмоге мятежным холопам, они же спят и видят – ограбить бояр и вконец разорить!..
А царь, возбуждённый произнесённой речью, стоял на возвышении, покрытом драгоценной парчой, в золотой одежде и сверкающей бриллиантами короне на голове. Он казался именно таким, каким надлежало быть царю. Старым боярам невольно вспомнился другой сын Ивана Грозного – царь Фёдор, когда-то стоявший на том же самом месте в золотой короне, с видом растерявшегося мужичка, или его преемник, точный до мелочей во всех обрядах, но беспокойный во взгляде и несвободный в жестах, – царь Борис Фёдорович. Какая заметная разница и как похож Димитрий царственной повадкою на своего отца!
В конце службы над ним был совершён древний византийский обряд помазания миром – самый важный во всём чине коронования и сообщающий, по мнению церкви, особую благодать царю, а потом он прошёл в алтарь, полный архиереев, для причащения прямо из чаши у престола. Патриарх и священники отошли немного в сторону, и в раскрытые двери алтаря царь стал виден стоящим в церкви.
Внимательно за всем наблюдавший отец Черниковский шепнул тогда своему соседу по-польски: «Сейчас он вспомнит, как причащался в Кракове по нашему обряду, и будет страдать от этого, бедный обманщик!» Но Димитрий, поднимая с искренним благоговением святую чашу, вовсе не думал о том, что было в Польше и как он обманул там всех католиков, а вспомнил свой разговор с царевной Ксенией и её обещание подумать о правде слов его, если он причастится по-православному. «Она ныне же узнает обо всём и боле колдуном чтить не будет!» – пронеслось в его голове совершенно неожиданно, несмотря на торжественность минуты.
