– А почто трубачи ревут за трапезой священной? Сё тоже из стран христианских ты к нам привёз?
– Не яз, владыко, а шляхтичи привезли. Государь же повелел, чтобы, веселья ради, дудели и бояр потешали.
Димитрий и его мать не сидели в палате до конца обеда, а часа через два, под звуки оркестра и поклоны вставших бояр, удалились на отдых в свои комнаты; вслед за ними скоро оставил пирующих и патриарх со свитою; потом незаметно улизнули атаманы; оставшиеся же бояре дали волю своим вожделеньям по части еды и питья.
Понемногу между соседями завязывались разговоры, причём злые языки, сверх обычных сплетен и пересудов, везде так или иначе касались последних «богомерзких новшеств», виденных всеми в этот день, а также поведения царя в соборе и за священным обедом в палате. Братья Голицыны сидели с угла, на повороте стола, устроенного в виде буквы П, рядом с архиереем Пафнутием и князем Воротынским, и под шум музыки вели довольно свободно такую беседу, какой в прежнее время не позволили бы себе без крайней предосторожности и в своих жилищах. Не однажды архиерей возвращался к вопросу о законности юного царя, издевающегося, по его мнению, над святыней, ломающего старину.
– Но не в царе дело, – заговорил после Пафнутия Воротынский. – Видишь ли, владыко, в жизни нашей перемена большая творится! Дух другой пошёл! Вот, к примеру, племянник мой – покойного брата Василия сынок – каку причуду выкинул! Хочу, говорит, наукам обучаться и в Литву поеду – отпусти меня! Ну, а коли, говорю, не пущу? Пойду, говорит, к царю печалиться на тебя.
– А надысь, – сказал Голицын, – у Бестужевых пирушка была, так его бабы на пиру промеж нас сидели и даже речи говорили. А ещё вот како дело знаю: у князя Сицкого и Ильи Саватьича на самый Ильин день шерстобиты сбежали – двенадцать душ. Пьянство у них было по случаю именин боярских, и на той попойке ругали они боярина своего, ну, и велел он наутро плетьми их поучить малость, – так посля сего утекли неведомо куда.
– Разыщут, – сказал Пафнутий, – бывало то и раньше.
– То-то, что не разыщут! Кто искать будет? Ярыги наши бояться стали таких делов – режут их нещадно, стрельцы тож без охоты служат, а беглые укрышу себе где хошь находят!
– Вот и яз баю вам, – опять молвил Воротынский, – что время ныне не то настало, многое сменилось – ветер иной подул. Да к примеру взять хоть бы сию беседу нашу – ну возможно ли было при царе Борисе вот тако сидеть нам здесь и вольны речи вести, не таяся?
– Ну, тут свои!
– Не токмо при своих – при отце родном говорить в палате за царской трапезой никто не стал бы! Мы же ничего себе, болтаем и не боимся, как будто о новых шубах речь ведём. Да и не мы одни – а, посмотри, и во всей палате то ж самое.
– От сего тоже добра не жду. Спаси нас, Господи! – крестился Пафнутий.
– Бают, каки-то ристалища конские на четверг назначены под Девичьим монастырём, – поедешь, княже? – спросил Голицын.
– Велят, так поеду, коли дождя не будет.
– Бесовское дело! – ворчал архиерей.
– Ну, ну, владыко, – не так страшен бес, як намалёван. Поглядим – увидим!
Пиршество в палатах продолжалось до ночи; распоясавшиеся под конец князья и дворяне, уже не стесняясь в выражениях, кричали в голос, хлопали кубками по столам, непристойно ревели что-то вроде песни и, в желании плясать, плюхались на пол, в лужи вина, в кучи валявшихся всюду объедков и блевали на шёлковые ковры.
А сам виновник всего торжества, коронованный ныне самодержец, понурив голову, сидел один в своей роскошной спальне. Он очень мало выпил за обедом – не хотелось, душа и так была пьяна восторгом, а теперь жалел, что не напился, – может быть, не тосковал бы! Распростившись с матерью, удалившейся в свой монастырь, целый день умильно на него смотревшей и не сказавшей почти ни слова, он чувствовал одиночество более, чем когда бы то ни было. Ему так хотелось говорить, излить переполненную душу с близким другом, что он готов был позвать для сего Григория, но тот, с его разрешенья, пировал в своих комнатах с какими-то друзьями. Царица же матушка совсем не располагала к беседе – робела и волновалась на торжествах, отвечала ему односложно и ни разу ни о чём, кроме как о здоровье, не спросила. Со времени приезда он несколько раз навестил её и всегда встречал влюблённую в него монахиню, во всём с ним согласную, кичливую перед другими монашками и, как ему казалось, очень недалекую, – он не знал, о чём с ней говорить. Было совершенно ясно, что не только задушевного друга, а и простого собеседника он в её лице не получит и будет видеться с ней лишь из сыновнего почтения.
