– Рыцарство какое-то кажет, что из книг учёных вычитал. Бояр, видишь ли, обидеть не желает и обещаньев своих перед народом не держит, к недовольству ведёт, а оно ныне может плохо окончиться. Князей надо лютостью устрашить, как делывал царь Иван: время тяжкое – всё благополучие на волоске висит! Ежели казаков да черни не задобрим, то так и жди – бросятся на нас, не посмотрят и на царя-любимца, а ежели не уймём боярских стародумов – козни всё время чинить будут, могут и вовсе его извести. А он задумал мирить одних с другими! Не смехотворно ли?!
– Ну дела! И ты повседень в такой тревоге?
– А как же? Один, один яз со всем этим маюсь! Не с кем ни поразмыслить, ни совет держать! Басманов Петруша верен нам, да горяч – воинник, в государском деле не смыслит, остальные же наши люди – Нагие и протчие – дурачьё набитое, токмо и мыслят о еде да о своих прибытках. Уж так рад тебе, Филарет Никитич, что, почитай, во всей Москве ни у кого такой радости не найдёшь!
– Обсудим, дорогой мой! Всё до конца обсудим. Ныне отдохнувши, готов с тобой хоть до утра здесь сидеть, дабы вычерпать сию скрыню. Да и винцо у тебя на диво: пей – не оторвёшься! И спешить не будем. Скажи-ка, а в самом в нём, в царском рожденье его, не сумневаются на Москве?
– То было. Мутили народ и Шуйские, но, слава богу, прошло – мать родная признала и лобызала. Колебался и сам яз не однажды, да как увидел самолично встречу его со старой царицей – уверовал! Нельзя без слёз смотреть было. И народ верит ему бессумненно.
– Сие – главное, остальное же достигнется, коли не будем дураками. Но почто ты на бояр так грозно? Шуйских казнить следовало, то верно, а зачем ещё с ними два десятка? Чую – грызня лютая промеж вас идёт!
– Середь бояр грызни нет – в дружбе живут, и токмо мы, царёвы ближние, отщепенцами стоим. Но и мы вражды не хотим, да сами они не разумеют своей выгоды и на рожон прут.
– В чём же дело, друже?
– Помнишь ли ты, отче, наш разговор в моей моленной пять лет тому назад? Говорил яз тогда, что не след Дмитрея на степь пущать: подымет он там голытьбу всякую и в Москву её приведёт. Так оно и вышло. Кто тому виною – теперь не разберёшь, а пожалуй что и никто, – всё само собою случилось. Но ныне, поверь мне, друже, стоим мы вплотную у перемен великих, их же не минуешь!
– Пожалуй что и так!
– То вижу ясно, насмотрелся на поход весенний. Слепые же щенята наши плюют на всё, пыху свою ублажают и не хотят смердам даж кости обглоданной выкинуть! Потеснить же княжат необходимо! Без разоренья, отче, – не беспокойся! – без угрозы, а так, пустяками, землицей кое-где да кабалами забытыми. Так куда тебе! И слухать не хотят!
– А что же говорят?
– Говорят со мною сладки речи, благодетелем величают, поклоны бьют… Мерзавцы! – крикнул он, вставши и хлопнув тяжёлым кубком о стол. – Вижу злобу их! Крамолу чую!.. Нельзя щадить!.. Лучше казнить хоть пол сотни изменников, чем дождаться, когда их казаки зарежут!
– Ишь как распалился! Видать, кровушкой здесь изрядно пахнет! Ну, а чего же хотят люди? Записано то где-нибудь, аль так, по слухам ведаешь?
Пушкин шагнул к книжному шкафу и, открыв особый ящичек, достал пачку довольно грязных бумаг.
– Вот, – сказал он, – чти, коль есть охота. За поход скопил – просьбы да моленья людишек всяких по городам и посадам. Писано тут про нужды ихние, но едина нужда во всех в них помянута – тяготы облегчить, беглых вернуть, кабалы простить. Нет ни одной челобитной, где бы сего не сказано.
Филарет, придвинув канделябр, бегло перелистал бумаги, задержался на одной-двух более внимательно и спросил, как использовал их его друг.
– В первую же неделю, как сюда пришли, яз грамоту царскую сочинил о льготах и кабалах, а она доныне не подписана: всё отлагает, – ответил боярин с досадою. – Обещал подписать при венчанье, всенародно, да тож не сделал – обошёлся речью просительной к боярам. И вот токмо теперь добился яз толку, да и то потому, что казаки ещё раз мятежом грозят за медленье. Завтра с царём и с тобою вместе обсуждать то дело будем, – ты беспременно приходи!
– Можно ли посмотреть на грамоту сию?
– Вот точный список – изволь взглянуть.
Романов взял бумагу и, отхлебнув из кубка, усевшись поудобнее, углубился в чтение.
