В грамоте говорилось, что впредь всякая продажа смердами самих себя в холопство (кабала) или же переход в кабальное холопство за неоплатные долги не будет распространяться на семью продавшихся или задолжавших – их жёны и дети останутся свободными; что продажа-кабала должна учиняться не навечно, а лишь на известный срок, по истечении коего закреплённый холоп вновь получает свободу; что в случае смерти господина право держать кабального не переходит к его наследникам, а окончательно теряет силу с освобождением холопа. Затем было сказано, что те из помещиков, которые не кормили своих крепостных крестьян во время голода и тем понудили их к бегству, теперь не могли требовать принудительного их возврата, и таким образом большинство бежавших тоже получало свободу. В отношении же ушедших раньше голода – по иным причинам – было подтверждено старое правило (отмененное Борисом), что крепостной беглец может быть разыскиваем только в течение пяти лет, после чего всякие обязанности его к своему господину прекращаются и возврат к старому помещику допускается лишь по обоюдному соглашению[8].
– Добре, – сказал монах, – немало дадено! Но какожде ты землёю их наделишь? Тут нет ни слова.
– Думаю годуновские да казённые пустоши отдать им, а ещё у монастырей немного взять на выкуп с рассрочкою, боярских же земель пока не трогать.
– Маловато будет – без княжьих угодьев не обойтись, и надо хотя бы лихву у них забрать.
– Без сумненья надо, отче! Но тут-то и есть загвоздка! Вельми недовольны будут.
– Мало ли чем недовольны, – пусть себе ворчат в бороды!
– Вспомни, друже, как царь Иван землицу боярскую имал. С палачом добывал её! У меня же пустые руки! Лаять меня будут и за эту грамоту, но ежли ещё и о земле прописать, то жди вражды опасной и разрыва неизбежного.
– Боишься их?
– Эх, батюшка! Отвык ты от людей наших – не чуешь времени сего: не в таку пору живем. Чтобы по доброй воле покорялись! – И, несколько подумав, мрачно прибавил: – Убьют они меня!.. Да и тебя не помилуют!
– Ой, что ты, родной мой! Не к ночи будь сказано! Ужли до того дошло?
– Не знаю уж!.. Но стражду неумолчно!.. Теперь надеюсь на тебя, Филарет Никитич, – полегчает, коли поймём друг друга.
– Не падай духом, милый! Не из таких ты! Но – постой, вернёмся к делу. Ещё у меня един вопросец есть. Ты слушаешь?
– О да!
– Вот сии челобитья, как вижу, всё с южных, заокских посадов идут, и грамота, что изготовил ты, их пользу держит. Ну а выгодно ли московским, здешним владельцам кабалы снимать? Яз не о боярах говорю, а о помещиках мелких, что и владели-то всего двумя-тремя душами, а теперь и тех лишатся! Мелкоты же такой поместной у нас полно царство.
– Верно приметил, отче, и скажу тебе, что мелкота эта крепко за нас стоит. Мы её иначе награждаем: служилым жалованье удвоили, а которые без службы на местах сидят – деньгами дарим: обижены не будут.
– Удвоили? Не много ль даёте? А казны хватит?
– По расчёту моему – на три года запас имеем, а там видно будет.
– Уж и подсчитал все! Вот светлая голова! Недаром говорят, что ты един Москвою правишь, как, бывало, Годунов Бориска при Фёдоре.
– Оно так и было бы, кабы Дмитрей тоже дураком был, как Фёдор, – забавлялся бы чем хотел, а в дела бы не мешался. Яз тогда с царицей Марфой да с Нагими советов не держал бы! А этого Рубца-Мосальского плетьми бы запорол, да и Голицыных тоже! А он их жалует!
– Да, худые советчики. И владыка новый наш – Игнатий – тоже не из лучших. Почто сего глупца в патриархи посадили?
– Тебя ждали, Филарет Никитич! Не знали, скоро ль приедешь, а без патриарха не хотел царь венчаться. Так жалею об этом! Ныне дают тебе место митрополита Ростовского – чай, слышал? Но токмо не торопись туда отъехать – поживи с нами, помоги мне.
Долго беседовали старые друзья, выясняя создавшееся политическое положение, критикуя царя, бояр и самих себя.
Филарет некоторое время возражал против умаленья боярских заслуг в деле воцаренья Димитрия, но затем согласился, что хотя бояре (а в особенности – вот они двое) и весьма способствовали новому царю, но всё же не они посадили его на престол. То сделали мятежные дворянишки и низовые силы народные путём прямой измены царю Борису как в войске, так и в городах. Мятеж ихний ныне чувствуется уже по всей Руси – от далёкого Архангельского монастыря до не менее далёкой Астрахани – и, видимо, уляжется не скоро.
– Коли сумеем, – сказал Романов, – беглых подачками ублаготворить, то всё пойдёт не худо, и Русь мирно обновится. А ежели не сможем, то не натужусь даже и представить себе, до чего они дойдут, когда вооружатся!
Заглядывая в темноту грядущего, эти два политика не могли отрицать возможности такого оборота; оба они ясно видели зависимость существующего положения от всяких случайностей и от уменья управлять страною в такое тревожное смутное время.
– Мы с тобою, – заключил Пушкин, – кормчие на корабле, несомом по волнам, навстречу буре. Ветер крепчает, но никто из плывущих с нами того не видит – все жрут, пьют, забавляются и знать не хотят, что, может быть, завтра море поглотит их!
